Irish Republic

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Irish Republic » Завершенные эпизоды » Tantum ergo sacramentum


Tantum ergo sacramentum

Сообщений 1 страница 26 из 26

1

http://images.vfl.ru/ii/1465680290/2d3d0160/12992858.png
Tantum ergo sacramentum

http://funkyimg.com/i/2iRxb.jpg

http://images.vfl.ru/ii/1465680290/7d64ae6d/12992859.png

УЧАСТНИКИ
Дэвид Полсон, Келлах Морриган
ДАТА И МЕСТО
9-14 апреля 2017 года, страстная неделя
САММАРИ
Посему Я дам Ему часть между великими,
  и с сильными будет делить добычу,
за то, что предал душу Свою на смерть,
  и к злодеям причтен был,
тогда как Он понес на Себе грех многих
  и за преступников сделался ходатаем. Ис 53:12

http://images.vfl.ru/ii/1465680290/2d3d0160/12992858.png

Отредактировано Ceallach Morrigan (2017-05-25 07:07:23)

+1

2

Суди меня, Боже,
и вступись в тяжбу мою с народом недобрым.
От человека лукавого и несправедливого избавь меня.
Ибо Ты Бог крепости моей.
Почему Ты отринул меня?
почему я сетуя хожу от оскорблений врага?
Пошли свет Твой и истину Твою;
да ведут они меня
и приведут на святую гору Твою и в обители Твои.
И подойду я к жертвеннику Божию,
к Богу радости и веселия моего,
и на гуслях буду славить Тебя,
Боже, Боже мой!
Что унываешь ты, душа моя,
и что смущаешься?
Уповай на Бога; ибо я буду
ещё славить Его,
Спасителя моего и Бога моего.
Слава Отцу, и Сыну,
и Святому Духу.
Как было в начале и ныне,
И всегда, и во веки веков. Аминь.

- Давид, мальчик мой, ты не забыл, что нужно произнести, когда встал с кровати? - Голос матери до сих пор звучал в ушах Дэвида. То, как она произносила его имя, ласка, любовь и истинно правильное произношение, словно бы он не Дэвил Полсон, ирландский мальчик, а Давид - сын еврейского народа, в чьих жилах течет та же кровь, что текла в жилах Спасителя. Саломея была истинно верующей, любящей Господа и своего сына. Она знала, что ему уготована пусть не великая, но важная миссия, исполнить которую ему предстоит в назначенный час. И Дэвид ждал, молился, причащался, исповедовался, постился, каялся и ждал. Он делал все, что было нужно. Сносил любые оскорбления от других детей, не понимающих всей важности учения, что давала ему мать. Он не учился в общей школе, ведь там преподавали ересь, не смотрел ни каких фильмов, кроме фильмов о житиях святых, не читал ни каких лишних книг. Но он рос и ему нужно было знать про реальный мир. И мать доверилась ему, позволяя самому узнавать новое, и он узнавал. Он постигал этот мир, понимая, что хоть все это и нужно для жизни в мире, но оно уродливо и отвратительно. Мир был заражен чудовищной чумой распутства и мерзости. Люди лгали на каждом шагу, они нарушали заповеди божьи не задумываясь. Прелюбодеяние было на каждом шагу - развратные и отвратительные, они не только целовались при людях, но и предавались мерзости блуда не за закрытыми дверьми, а там, где их плоть того требовала. Уж он то видел это, в парках и подворотнях. Весь мир погряз в грехах, не пытаясь даже хоть как-то исправиться. Все новости кричали о грехе, днем и ночью с телевизоров неслись призывы к греху. И только в их с матерью доме, да доме Господнем, еще оставались прибежища для чистоты и святости.
Но со всем этом Дэвид мог мириться, помогать людям, нести добро и чистоту. Он видел что людям самим не справиться этим и хотел помочь им открыть для себя Бога и его свет, его заботу, его истину, так же, как ее подарила ему мать. Он говорил с людьми, стараясь вычистить из них всю грязь так же, как вычищал засохшие витки из куста, прополоть все грязные мысли, как пропалывал сорняки на клумбе. Он даже подумывал пойти в церковь на службу, но не мог бросить матушку. Одинокая женщина, брошенная всеми, она нуждалась в нем. В его любви и заботе. Ни кто и никогда не смог бы полюбить ее так, как любил он, и ни кто не любил. Ни его отец, о котором он ничего не знал и знать не хотел, ни ее собственные родители. Они прокляли ее, глупые неверующие люди, давшие имя ребенку лишь потому, что оно хорошо звучало. Но мать так набожна и чиста, что не посмела менять имени, данного родителями, лишь отмаливая его каждодневно.
Но и она теперь умерла. И виной тому был грех, не ее, но столь тяжкий, что поглотил ее, уничтожил.

- Боже, заповедавший нам почитать отца и мать; смилуйся над моей матерью, прости ей грехи и вознагради ее за труды, а мне позволь лицезреть ее в блаженстве вечного света. Через Христа, Господа нашего. Аминь.
Пустой дом отдавался эхом на слова, и казалось, даже на мысли о матери. Дэвид читал молитву всякий раз, как вспоминал о ней. Когда мог - вслух, когда нет, то твердил ее про себя.
Он не искал мести, но искал искупления для всех. Теперь он все яснее видел, как далек мир от очищения, как нужно оно ему. Но как очистить его? Кто поможет? Что поможет?

Воскресная месса успокаивает разум, очищает и наставляет его на истинный путь. Хорошо, когда проповедь читает тот, чей облик и слова так благочестивы, что сходят амвона и обволакивают наставлением и Благодатью. Близится Пасха и это особенно важно в этот период для такого, смятенного потерей и окружающими ужасами греховности людей, разума.
Отец Морриган должен понять его. Должен. И после мессы Дэвид спешит к нему.
- Отец Морриган.

[AVA]http://s7.uploads.ru/q0IUs.jpg[/AVA]
[NIC]David Paulson[/NIC]
[STA]да придет спаситель[/STA]
[SGN]--[/SGN]

Отредактировано Jonathan Milligan (2017-06-13 01:45:43)

+1

3

Неделя до торжества Воскресения Христа.
Всего одна неделя.
Приход у них небольшой - всего-то четыре викария и настоятель. Сегодня вот к алтарю вышли все пятеро, а Келлаху даже доверили высокую честь предстоятельствовать литургию. Торжество входа Господня в Иерусалим - не рядовое воскресенье, редко когда простому викарию доводится вести Святую Мессу в такие большие торжества. Но настоятель отец Стефан, по всей видимости, считал Морригана достойным подобной чести.
Проповедь Келлах готовил несколько дней. Замучился над складыванием слов так, что чуть не заснул в субботу прямо в мастерской. А сегодня обнаружил, что забыл листок с подготовленными словами дома. Но, как бы там ни было, он всё же вышел к алтарю последним, как и положено предстоятелю.
А говорить о приближения воскресения Спасителя оказалось внезапно совершенно не сложно - слова сами складывались, его словно Дух Святой вёл в самом деле, помогая выцепить из чтений и псалма нужные слова, которые необходимо было услышать людям именно сегодня.
Келлах давно научился читать на лицах людей насколько слова его проповеди касаются их сердец. И, хвала Господу, среди десятков опущенных голов или просто бессмысленно блуждающих взглядов всегда находилось несколько сияющих взоров - ярких знаков того, что проповедь сегодня была полезна.
- И давайте, дорогие, хотя бы один день на предстоящей всем нам неделе посвятим не просьбам, а благодарению Господа нашего Иисуса Христа за бесценный дар искупления, которым Он одарил нас, - Келлах мягко захлопнул лекционарий и призвал народ, находящийся в церкви, к произнесению Символа Веры.
Не смотря на то, что в последнее время он уставал на порядок сильнее - то ли весна с её авитаминозами и каким-то предпростудным состоянием сказывалась, то ли внутренние переживания не давали покоя, а то ли и то, и другое вместе - сегодняшний день у него задался с самого начала. Если не считать несколько минут смятения по поводу утерянной проповеди, конечно же. Сегодняшним ранним утром он впервые за последний год почувствовал себя чуть более свободным - кроме проведения Святой Мессы дел больше не было. Докторская была наконец-то защищена, все требуемые от него документы были отправлены на рассмотрение Апостольскому Престолу, теперь оставалось только молиться, что в предстоящем мае рукоположить во епископы решат кого-нибудь другого, а не его.
Но, эта надежда была скорее чем-то вроде элементарного отрицания очевидного и неизбежного. Сёстры-служительницы и братья доминиканцы уже через одного тренировались называть его Ваше Преосвященство и то и дело пытались отыскать на безымянном пальце его правой руки епископский перстень. Всё это были, конечно, шутки - Келлах и не обижался, только иной раз обещал сразу после рукоположения предать анафеме кого-нибудь слишком уж рьяно шутящего. Тоже в шутку, разумеется.

Негромкое "Отец Морриган" застало его почти врасплох - Келлах собирался пойти забрать Эйфина с заднего двора церкви и отправиться с ним прогуляться по набережной Нор, но планам его суждено было несколько скорректироваться.
- Да, Дэвид? - больше, чем за год он запомнил по именам практически всех, кто хотя бы пару раз обращался к нему за помощью или с какими-то вопросами.
Дэвид Полсон, сын образцово набожной матери, чудом не ударившийся в отрицание, как это часто бывает в таких семьях. Дэвид в глазах Келлаха вообще был образцовым - вежливый, спокойный, отзывчивый и разумный парень. Такие вызывают гордость у матерей и невольное уважение у посторонних более старшего возраста.
- Что ты хотел, Дэвид? - Келлах лёгкими кивками прощается с проходящими к выходу из нефа прихожанами, снова и снова возвращаясь взглядом к лицу парня, приготовившись слушать его внимательно. Это вообще нетрудно - говорить с людьми, когда они нуждаются в твоих словах, отвечать, когда они нуждаются в твоих ответах.
Келлах слушает. Внимательно. Готовый уделить молодому человеку столько времени, сколько ему понадобится. Иначе для чего он здесь?

+1

4

- Простите, отец Морриган, за мое вмешательство.
"Вежливость - первое, что ты должен проявлять к людям, тем более, если человек это чист душой и обращен своей любовь к богу". Так говорила ему мама, когда учила, с чего следует начать беседу с кем либо. Как бы ни сокрушалась она о падении нравов и распутности людей, но сама она всегда придерживалась того, чтобы не опускаться до их уровня и следовать каждому правилу благочестия, касались они соблюдения законов Божьих или же простой беседы. И Дэвид видел, что именно так и должно быть. Когда бы и с кем он не говорил, но слова его были вежливы и доброжелательны. Голос его был ровным и в меру тихим. Взгляд - доброжелателен. Но сейчас его взгляд был полон скорее грусти и растерянности, которые терзали его сердце. И он верил, что святой отец поможет ему справиться с этим. Найти правильный путь к тому, чтобы жить в этом мире и помочь миру искупить грехи.
- Я хотел выразить Вам благодарность за сегодняшнюю проповедь. Вы говорите такие правильные слова, что они не могут не находить отклика в сердце.
Вот только Дэвид не знал, как начать беседу, которая ему действительно была нужна и он почтенно склонил голову, обдумывая, как ему обратиться с со своей просьбой наставить его на путь, ведь отец Морриган не был так близок к его семье, чтобы быть духовником, и Давид выбрал его для беседы сам.

[AVA]http://s7.uploads.ru/q0IUs.jpg[/AVA]
[NIC]David Paulson[/NIC]
[STA]да придет спаситель[/STA]
[SGN]--[/SGN]

Отредактировано Jonathan Milligan (2017-06-13 01:45:36)

+1

5

- Ничего страшного, Дэвид, я рад поговорить с тобой, - Келлаху казалось, что молодой человек всё ещё не оправился от смерти матери и теперь ищет кого-то, кто мог бы стать ему тем, что она для него олицетворяла - мягким светом истины, помогающим найти свой путь во тьме. Морриган видел отблески этого света во всём облике Дэвида - его смирение не было наигранным, не было вбитым в голову, а словно существовало вместе с ним, равнозначно. Равноценно. Не ломая души, а являясь её неотделимым атрибутом.
Такие не выживают в мире в одиночестве. Что говорить, не во всяком монастыре такой выдержит - человеческая природа требует от других затаптывать смиренных в первую очередь. А уж те же монахи иной раз слишком любят сразиться между собой за звание самого святого при жизни.
В комплект к смирению должен идти весьма сильный и несгибаемый дух. А вот этого Дэвиду Полсону, как казалось Келлаху, совсем немного не хватало.
- Это очень приятно, - он даже улыбнулся чуть смущённо. Редко кто после мессы подходит к священнику сказать понравилась проповедь или нет, на какие мысли натолкнула. Ещё реже люди говорят вот так, вдохновляя. Парню бы в священники пойти - склад его характера предполагает умение найти для каждого страждущего хорошие слова.
Но, сегодня их разговор, кажется, должен был потечь в несколько ином русле.
- Ты о чём-то хотел поговорить, Дэвид? - мягко сжимая его плечо и внимательно глядя в глаза парню поинтересовался Келлах. Уж что, а желание поговорить о чём-то, о чём разговор начать сложно, он хорошо умел видеть, а потому он легко подтолкнул Дэвида в сторону конфессионала и длинной лавки около него - самое удобное место, где можно поговорить не опасаясь, что кто-нибудь ненароком потревожит. - Идём.

+1

6

Как бы ни был грешен мир, но и в нем можно найти того, чье сердце мягко, а разум чист для заповеданной Господом любви к ближнему. Матушка была такой, дарящей любовь. Строгой, но справедливой, способной утешить и успокоить сердце, когда оно в смятении. Такую же любовь, строгую и справедливую, Дэвид чувствовал и в отце Морригане. Не мы посвящаем себя Богу, а Бог открывается нам и в нас, когда душа открыта к его любви, и именно это чувствовал в отце Морригане Дэвид. И именно поэтому выбрал именно его для того, чтобы просить помочь унять смятение мыслей и вновь встать на путь.
- Да, святой отец. Благодарю.
Дэвид следовал за святым отцом, чувствуя, что теперь все станет так, как нужно. Что он найдет решение, которое так жаждет найти, разрешая сомнения. Он еще не знает как, но чувствует, что так и будет.
Уже на месте, в тишине и уединении, Дэвид присаживается, заглядывает в глаза священнику и начинает разговор.
- Вы не так давно в этом приходе, святой отец. Но вы застали мою матушку. Вы знаете, что она была светлой женщиной, с чистой душой и знанием, каким путем ей идти. Она наставляла меня и я тоже знал. Но теперь, я не знаю. Я знаю, что я должен делать, но не знаю как. Я знаю, как следовать Божьим заповедям, как жить в согласии с Божьм словом. И все же.. Я чувствую, что это не все, что я должен сделать.

[AVA]http://s7.uploads.ru/q0IUs.jpg[/AVA]
[NIC]David Paulson[/NIC]
[STA]да придет спаситель[/STA]
[SGN]--[/SGN]

Отредактировано Jonathan Milligan (2017-06-13 01:45:29)

+1

7

Церковь медленно пустела. Последние прихожане покидали неф, прощаясь друг с другом, что-то решая с сёстрами-служительницами, кто-то спрашивал как будут проводиться мессы в предпасхальную неделю, молодёжь курсировала между хорами и сакристией, то и дело исчезая на подвальном этаже. Торжество входа Господня в Иерусалим ещё и Всемирный день молодёжи, а потому парням и девушкам сегодня позволялось многое, если не всё. Тем более, что они ещё готовили представление на Страстную пятницу. В общем, жизнь в храме кипела, но Келлаха с его собеседником никто не тревожил, словно случайно создав вокруг них двоих островок спокойствия и тишины.
- Нам всем её очень не хватает, - с некоторой долей сочувствия, но при этом достаточно спокойно сказал Морриган. В некотором смысле достаточно дежурная фраза выражала собой то, сколь много делала Саломея для прихода. Всегда тихая, доброжелательная, она могла дать фору в этой житейской святости не одной монахине, но никогда не стремилась выделяться, даже когда отец-настоятель просил её взять на себя руководство Легионом Марии или хотя бы вести Живой Розарий, Саломея всегда находила на её взгляд более достойные кандидатуры, которые действительно справлялись со своими обязанностями на отлично.
- Ты знаешь, Дэвид, - легко мотнув головой, Келлах посмотрел в глаза молодого человека, накрывая его ладонь своей. Ненавязчиво, по-отечески. - Ты не можешь не знать, как тебе следует поступать. Просто пока что ты, возможно, боишься действовать самостоятельно в вопросах веры. Но, помнишь, Иисус всегда говорил нам быть отважными и смело идти туда, где нам, возможно, совсем не будут рады. И это не обязательно касается географии. Иногда нужно открыть в своём сердце то, что пугает тебя больше всего. Потому что именно это может стать самой верной дорогой к Нему.
Он вдруг быстро поднялся, жестом приказав Дэвиду оставаться на месте, быстро прошёл к амвону, подхватывая с него Библию с кучей закладок, зарываясь в книгу и медленно, не глядя под ноги, возвращаясь обратно к их месту.
- Вот, - протянув раскрытую на одном из псалмов Давида книгу Дэвиду, Келлах уверенно ткнул пальцем в самые первые его строчки. - Читай.

Псалом 27

1 К тебе, Господи, взываю:
  твердыня моя! не будь безмолвен для меня,
чтобы при безмолвии Твоем
  я не уподобился нисходящим в могилу.
2 Услышь голос молений моих,
  когда я взываю к Тебе,
когда поднимаю руки мои
  к святому храму Твоему.
3 Не погуби меня с нечестивыми
  и с делающими неправду,
которые с ближними своими говорят о мире,
  а в сердце у них зло.
4 Воздай им по делам их,
  по злым поступкам их;
по делам рук их воздай им;
  отдай им заслуженное ими.
5 За то, что они невнимательны к действиям Господа
  и к делу рук Его,
Он разрушит их и не созиждет их.
6 Благословен Господь,
  ибо Он услышал голос молений моих.
7 Господь — крепость моя и щит мой;
  на Него уповало сердце мое,
и Он помог мне, и возрадовалось сердце мое;
  и я прославлю Его песнью моею.
8 Господь крепость народа Своего
  и спасительная защита помазанника Своего.
9 Спаси народ Твой и благослови наследие Твое;
  паси их и возвышай их во веки!

+1

8

Дэвид читал псалом, медленно, с чувством любви к Господу, как он читал все, что было о Боге, во имя Его. Но остановился он не на первых словах, читая строфу за строфой и останавливаясь лишь от жеста отца Морригана. Каждая строчка перекликалась с тем, что говорил святой отец, с тем, что чувствовал сам Дэвид. И легкая улыбка отразилась на лице Дэвида. Он был прав, когда слушал зов сердца, и волю Божью, обращаясь к отцу Морригану. Слова святого отца облекали в форму его собственные мысли, а псалом подтверждал их истину.
Но святой отец был прав не только в этом, говоря, что Дэвид знал, что делать, ведь лишь смятение и горечь утраты не давали ему обрести ясность мысли. И все же, он знал, что ему нужно еще немного мудрости, еще немного света правильных слов, чтобы утвердиться в сердце своем верности мыслей и чувств.
- Спасибо, святой отец. Хоть вера моя тверда, но смятение в моем сердце было. Теперь же я вижу, что путь мой тот же и я смогу им идти, не смотря на все ужасы и испытания, что ожидают меня впереди. Грехи людей, что я вижу каждый день, приносили мне то смятение. И прежде, матушкины наставления помогали мне принять мир, как творение Божье, но без нее, мне стало сложно осознать, что же хочет от меня господь, испытывая меня тем, что показывает их. Но Ваша проповедь и эти Ваши слова помогли мне.
Теперь он знал, что Бог будет вести его и надо лишь следовать этому пути. Отец Морриган - лишь первый из знаков, которые приведут его к тому, что он должен совершить, ради Бога и всех его созданий.
Молодой человек отложил Библию, перехватывая ладонь священника обеими руками и слегка сжимая в благодарности. Взгляд Дэвида был спокоен и ясен, его губы изгибались в мягко улыбке. Так мало слов, но так ясен стал путь.

[AVA]http://s7.uploads.ru/q0IUs.jpg[/AVA]
[NIC]David Paulson[/NIC]
[STA]да придет спаситель[/STA]
[SGN]--[/SGN]

Отредактировано Jonathan Milligan (2017-06-13 01:45:20)

+1

9

- Мы не можем утверждать с уверенностью, что наша вера тверда настолько, что нам не нужна Божья помощь, Дэвид, - Келлах мягко улыбается говоря, по сути, очень жёсткие слова - указывая на то, что выглядит гордыней. Но Морриган знает семью Полсон, потому в голосе его нет осуждения, лишь желание направить молодого человека на том пути, на котором он и без него, в общем-то, стоит довольно крепко. - Это хорошо, когда сомнения охватывают нас - значит, мы ещё не возгордились настолько, что стали пытаться ставить себя выше Него, - он указывает глазами и указательным пальцем вверх, намекая, разумеется, на Бога.
Келлаху нравится, как говорит Дэвид - его речь прекрасно вписывается в богословские труды, и Морриган внезапно решается озвучить то, что давно вертится в его мыслях, то и дело пытаясь выскочить на язык.
- Ты крепко держишься веры и Иисуса, Дэвид. Такое сейчас встречается очень редко. Думаю, что твоя матушка на небесах улыбается этому, - он мягко пожимает ладонь парня, удерживая её в своей и внимательно смотрит в глаза напротив. - Ты никогда не думал о том, что Он нуждается в твоей помощи? Он позволил распять Себя, чтобы мы могли спастись, но людям нужно что-то, что будет напоминать о Спасительной Жертве даже в Последние Времена, которые всё ближе... - он вздохнул, отпуская ладонь парня, - если не настали уже.
Из Дэвида Полсона вышел бы замечательный учитель Церкви - Келлах впервые в жизни осознал, что своими глазами видит призвание и не может не говорить об этом с тем, в ком он его видит.

Отредактировано Ceallach Morrigan (2017-06-26 21:45:49)

+1

10

Дэвид покорно склоняет голову, когда улавливает в словах святого отца намек на гордыню. Стыд охватывает его за то, что его слова и мысли могли быть восприняты так. "Давид, смирение  - есть самый первый шаг к Господу. И чтобы ты не делал кроме, пока нет его, ты не сможешь сделать ни шага". И Дэвид усмирял гордыню, следуя заветам матери, зная, что все его благие деяния - это деяния Божьи, а все скверные - это его собственные грехи. Он никогда не припишет себе благо, которое он совершает во имя Господа, ведь только Его воля на это.
Но новые слова святого отца заставляют молодого человека вновь поднять взгляд, отыскивая в глазах отца Морригана подтверждения каждому его новому слову. А слова его звучали так ясно, так просто, уже не знаками, а благословением открывая истину, направляя, открывая путь. Путь помощи для человечества в том, чтобы очиститься от грехов, искупить их. Помощи так нужной, так своевременной. Дэвид видел это всегда, но теперь особенно ясно.
А теперь было самое время - Пасха. Господь направляет его, устами этого священника. Одно лишь надо - обдумать все. Благое дело нельзя делать наспех.
- Да, отец Морриган. Вы правы. Я должен отдать всего себя сужению Господу. Вы совершенно правы. Матушка будет счастлива узнать, что сын ее служит Всевышнему всем своим сердцем, духом и телом.
Он чувствовал, что должен покинуть священника и посвятить свое время тому, чтобы полностью осознать и осмыслить то, что хочет от него Господь, чтобы понять, как нужно действовать.

[AVA]http://s7.uploads.ru/q0IUs.jpg[/AVA]
[NIC]David Paulson[/NIC]
[STA]да придет спаситель[/STA]
[SGN]--[/SGN]

Отредактировано Jonathan Milligan (2017-06-13 01:45:13)

+1

11

Он слушает его так внимательно, так живо ловит каждое слово, что Келлаху даже неловко становится от понимания того, что начни он сейчас грамотно обрабатывать парня словами и метафорами - раз плюнуть было бы вылепить из него какого-нибудь фанатика. И даже не обязательно религиозного - любая кажущаяся светлой и чистой идея подойдёт для вкладывания в светлую голову.
И от этого Морригану даже страшно становится.
За парня, которому опасно оставаться в этом мире, будучи настолько чистым и наивным в своих помыслах. За окружающий мир, который может пострадать, если кто-нибудь направит желание следовать высоким идеалам совсем не в мирное русло. За людей, по которым может довольно жёстко прокатиться направленный по кривой дорожке идейный субъект. Парню нужно пребывать в общении с людьми, которые помогут ему возрастать в вере, возрастать духовно, но при этом не станут ломать его привычный уклад. Келлах задумался о том, что неплохо было бы поговорить насчёт Дэвида с епископом Ниваном, да и с дядюшкой тоже - они всё-таки больше смыслят в человеческих душах, опыта, во всяком случае, у них точно больше. А значит и посоветовать чего разумного вполне смогут.
- Ты можешь остаться помолиться здесь, если хочешь, - каким-то чутьём понимая, что пока что их разговор закончен, он мягко накрыл плечо парня ладонью. - Молодёжь уже разбежалась и не потревожит тебя, - он поднялся с лавки и отошёл к столу, стоящему у входа в церковь, на котором лежали различные журналы, брошюры и листовки, раздаваемые за пожертвования, а так же стопка небольших листков для разного рода записей. Взяв один, он размашисто набросал на нём свой номер телефона и вернувшись к Дэвиду, протянул ему листок. - Если я вдруг буду нужен - звони в любое время. Звони обязательно. Я всегда отвечу, если только не буду служить в это время Святую Мессу.

+1

12

Они расстались и Дэвид испытал благодарность и духовный подъем от этого короткого разговора. Теперь он знал, что должен делать. Надо лишь было решить как. Но так ли это сложно, когда ты знаешь каждый свой шаг. Он расписан и вызубрен. Каждое слово, каждое действие заучено с самого детства. Вся его жизнь была лишь ступенями к этому действу.

Эти пять дней у него ушли на подготовку. Если с тростью и терном для венца проблем не возникло, то сплести сам венец и подготовить крест оказались делами не простыми, требующими времени и старания. И Дэвид старался. К исходу шестого дня все было готово. Он плакал от мысли, что ему придется причинить вред отцу Морригану, но и плакал от счастья, что смерть святого отца будет благословением. Станет спасением для рода людского. Что он, Дэвид, выступит орудием Божьим за всю любовь к Небесному Отцу.
Теперь нужно было лишь помочь самому Спасителю взойти на крест.

- Очнитесь, святой отец. - Дэвид с восхищением смотрел на святого отца, которому предстояло умереть и возродиться новым спасителем человечества. - Бог указал мне путь. Грехи человечества так велики и ужасны, что им нет прощения иного, чем смерть. Но теперь они обретут прощение, как обрели его две тысячи лет назад. Господь избрал Вас искупителем, а меня судьей и палачом.
Дэвид чувствовал дрожь от того ощущения, что охватывало его в эту минуту, ведь сейчас он исполнит свой путь, выполнит план. Прямо сейчас он сделает задуманное Господом.
И Дэвид начал:
- Пилат говорит им: что же я сделаю Иисусу, называемому Христом? - Дэвид стоял над связанным, сожалея, что не может развязать святого отца.  Что-то во взгляде его выдавало то, что отец Морриган не будет мирно сидеть так же, как ждал своей казни Иисус. Но это пока. Со временем и он проникнется происходим. Осознает, что все это во имя великого Блага. - Говорят ему все: да будет распят. Правитель сказал: какое же зло сделал Он? Но они еще сильнее кричали: да будет распят. Тогда отпустил им Варавву, а Иисуса, бив, предал на распятие.

[AVA]http://s7.uploads.ru/q0IUs.jpg[/AVA]
[NIC]David Paulson[/NIC]
[STA]да придет спаситель[/STA]
[SGN]--[/SGN]

Отредактировано Jonathan Milligan (2017-06-13 01:45:04)

+1

13

Затылок болит...
Келлах попытался пошевелиться, но резкая боль в затылке не даёт ему сделать этого так, чтобы не зашипеть и не попытаться притронуться к больному месту - парадоксальное желание ощупать рану, не смотря на то, что этим самым ощупыванием можно сделать себе ещё больнее. Но почему-то не получается пошевелиться, руки словно занемели находясь в неудобном положении.
Келлах вдруг внезапно осознаёт, что на нём сутана, как обычно надетая поверх брюк и рубашки (жёсткий край колоратки впивается в горло, давит на кадык, заставляя судорожно сглатывать), а значит он не дома в своей постели. До него доходит, что он не помнит, чтобы после вечерней мессы, распрощавшись со всеми прихожанами, дождавшись, когда уйдут из храма все министранты и сёстры-служительницы, и помолившись в тишине, он добрался наконец домой. И это осознание заставляет его дёрнуться всем телом, пытаясь понять, что вообще происходит с ним.
Эта попытка совпадает с доносящимся словно издалека голосом Дэвида, и Келлах сначала с облегчением подаётся навстречу этому голосу, разлепляя глаза и собираясь поблагодарить парня, по всей видимости, помогшего ему. Почему-то в первую очередь Келлах думает, что с ним на улице что-то произошло - он слишком измотал себя за последние несколько недель мыслями, постом, бесконечными делами; он вполне мог потерять сознание, треснуться головой, но вот Дэвид оказался рядом, слава Богу, теперь всё будет хорошо...
До него медленно доходит смысл слов, которые ручьём льются с губ Полсона. Он снова пытается высвободить руки из неведомого капкана, но они по-прежнему не слушаются его.
- Дэвид, что происходит? - губы его не слушаются, в голове нарастает гул, бьющий болью по вискам при каждой попытке пошевелиться. - Дэвид! - повышает он голос, внезапно понимая, ЧТО тот говорит. В голове роятся тысячи мыслей, гудят всё сильнее, как высоковольтные провода, путаются как обрывки нитей на ветру. Спутываются со страхом, холодным потом выступающим на спине. - Дэвид, подумай, что ты творишь!

+1

14

Дэвид остановился. Он ждал иного. Он ждал того же смирения, какое проявил бы сам, окажись на месте святого отца. Но он не мог быть там, ведь он не достаточно чист и свят, чтобы сделать для Господа то, что требуется. Он сомневался в нем. И не заслужил этого. Юноша тяжело вздохнул, смотря на священника со снисхождением.
- Я делаю то, что Господь приказал мне, через Ваши слова. Люди так погрязли в грехе, что уже не замечают его. Они перестали отличать добро от зла. Но Ваша смерть и Воскресение очистят их от скверны, подарят возможность начать все с начала. Вы боитесь, но это в Вас говорит Ваша человеческая суть. Отриньте ее и увидите, что в этом нет страха, а только благость. Что Господь избрал Вас и испытания сейчас - лишь путь к свету.
Давид опустился на колени, оставляя между ними достаточно расстояния, чтобы священник не смог с ним ничего сделать в случае чего. Он очень хотел подойти и утешить прикосновением, но он должен был довести дело до конца и не мог рисковать. А кроме того, он исполняет роль палача и не может быть так ласков с тем, кого ему предстоит казнить, не смотря на то, что слезу счастья смешивались на его лице со слезами сострадания.
- Вы поймете. Может быть только на кресте, но поймете, что я делаю это во благо.
Юноша встал, отряхивая и поправляя одежду. Не смотря на все старания Дэвида, пол все равно был пыльным. Мысль о том, что ему сейчас придется делать со святым отцом, отзывалась болью в сердце и радостью, что это спасет людей от греха.
Дэвид знал, что все идет не идеально. У него не было ни бичей, таких, какие были нужны, ни уверенности, что не связанный отец Морриган не станет сопротивляться. Поэтому вместо бичей пришлось своровать в конюшне кнут, и этот грех он еще отмолит, а связать куда раньше, чем нужно. И юноша сокрушается об этом, когда подходит к святому отцу, поднимает его, заставляя сесть, а после рвет на нем одежду. Это тоже куда сложнее, чем нужно и приходится помогать себе ножом, распарывая плотную ткань сутаны.
Но, хотя бы, подвесить у Дэвида есть возможность и он цепляет за веревку, удерживающую руки крюк, а после натягивает трос так, чтобы святой отец едва касался ногами пола.
Он делает все это молча, ведь говорить сейчас нет нужды. Как и отвечать на все, что говорит отец Морриган.

[AVA]http://s7.uploads.ru/q0IUs.jpg[/AVA]
[NIC]David Paulson[/NIC]
[STA]да придет спаситель[/STA]
[SGN]--[/SGN]

Отредактировано Jonathan Milligan (2017-06-13 01:44:56)

+1

15

- Господи, Дэвид... - горло перехватывало от ужаса. От осознания того, что несут за собой слова парня, стоящего напротив. От осознания того, каким странным образом в его голове трансформировались слова, сказанные почти неделю назад во время короткого непринуждённого разговора. От осознания того, насколько пророческими оказались мысли о фанатизме и во что теперь выливаются неосторожно оброненные недостаточно обдуманные слова.
- Дэвид, послушай, - очередная попытка достучаться до разума. Келлах каким-то шестым, седьмым, тридцать пятым чувством понимал, что всё так просто не закончится, но жить ему хотелось намного больше, чем сдаваться вот так вот сразу, даже не попытавшись изменить ситуацию. - Я не говорил о Жертве. Я не говорил о повторении распятия. Дэвид, это богохульство, как ты не понимаешь этого? Ты ведь умный парень, ты знаешь Библию едва ли не лучше меня, там ведь ничего не сказано о распятии, кроме как о распятии Иисуса!
Морриган осознавал, что его голос практически срывается на крик, и это совсем не та интонация, которой следовало бы говорить с... с сошедшими с ума. Он в какой-то момент ловит себя на мысли о том, что следовало бы, наверное, попытаться позвать на помощь, пока его кожи, сквозь распоротую ткань сутаны и рубашки не касается холодное лезвие ножа. Если хочешь жить - говори, разговаривай, понимает в тот же момент Морриган.
И Келлах говорит, отчаянно взывая к здравому смыслу человека, которого считал едва ли не самым достойным среди всех своих прихожан. Ошибся. Жестоко ошибся. Та ещё насмешка судьбы вышла.
- Дэвид, - продолжает горячечно шептать Морриган даже тогда, когда обнажённой кожи уже касается прохладный воздух полусырого и холодного помещения. На улице середина апреля, дожди и температура, далёкая от летней. Кожа покрывается крупными мурашками, а Келлах продолжает пытаться достучаться до разума Полсона даже тогда, когда его тянет за руки вверх, вытягивая мышцы, заставляя его повиснуть в воздухе, практически не касаясь ногами пола.
- Дэвид, - говорить тяжело, но Келлах всё равно пытается. - Иисус был свят, когда всходил на Голгофу. Я же грешный человек, грешнее многих, мне не сравниться святостью с Сыном Божьим!
Что угодно говорить, лишь бы сейчас оказаться на свободе. Потом можно решить, что делать с парнем, свернувшимся мозгами на религиозной почве.
Морриган не успевает даже вздохнуть, когда тяжёлая плеть хлёстким ударом вспарывает ему кожу на спине. Боль разлетается по телу мгновенно, заставляя Келлаха хватать ртом воздух, даже не имея возможности закричать от этой самой боли, впивающейся, кажется, в каждую клетку его тела.

+2

16

- Зовите меня Давид, отец Морриган. Мое имя - Давид, как назвала меня матушка.
Слезы молодого человека так и льются из глаз, медленно и тягуче, не мешая ему, но выражая всю внутреннюю боль, что он испытывал. Его голос надломлен, но движения точны и четки. Он чувствует, как капли крови долетают до него из рваных ран на теле священника. Он должен быть точен и аккуратен, чтобы не перейти границу, чтобы выполнить все на столько точно, на сколько это возможно, ведь у него нет Иисуса, а есть лишь святой отец, чьи слова, действия и помыслы чисты и праведны. И от того, он должен следовать всему на столько досконально, чтобы обеспечить все необходимое для очищения грехов всех людей. На нем лежит эта тяжелая ноша и у него нет права ни в чем ошибиться.
- Ваши слова - лишь страх, два - Давид говорил медленно, прерываясь на удары, дыхание его было тяжело, но голос тверд, -  свойственный всякой твари живой, будь то зверь не разумный или же человек. Но звери боятся от того, что не знают, что их ждет после смерти, и они в том правы. Пять. Но человек боится того, что ему ведомо, того, что открыл ему Бог. Он знает, что ему воздастся за грехи и боится воздаяние. Но, знайте, святой отец, семь, Вы не будете так же мертвы, как и другие. Ваша смерть станет искуплением, очищением от скверны людской.
Руки молодого человека были в крови и ошметках кожи, которые вырывал из спины священника хлыст. Кровь стекала по его рукам, образуя лужу под ногами, не такую большую, какая уже растеклась под ногами Морригана, но все же, уже ощутимую. Удар за ударом. Не важно, как тяжело раз за разом поднимать руку и замахиваться хлыстом, соблюдая правильный удар, не способный сломать кость, ведь это невероятно важно, но способный рассечь кожу и мышцы, наказывая осужденного за все грехи человеческие.

[AVA]http://s4.uploads.ru/CVc06.png[/AVA]
[NIC]David Paulson[/NIC]
[STA]да придет спаситель[/STA]
[SGN]--[/SGN]

Отредактировано Jonathan Milligan (2017-06-13 01:44:49)

+2

17

Он считал удары - это было единственное, что мог осознавать Келлах. Ни слова, сказанные ему, ни своё собственное состояние. Только количество ударов.
Тридцать девять.
Тридцать девять ударов бича - столько должны были нанести Иисусу, следуя еврейским законам, палачи.
Боль билась в теле непрерывно - едва угасая, она сменялась новой волной жара, проносящегося по, казалось, каждой клетке тела. Пульсируя адским огнём в каждой.
Он не мог кричать, не мог стонать, не мог издать ни единого нормального звука от того, каким спазмом стянуло горло. Только скрипеть сжатыми зубами, только хрипеть, выпуская какой-то птичий клёкот из груди.
Крюк, за который были зацеплены его руки, держал всё его тело вытянутым подобно струне, не давая ему возможности хотя бы свернуться каким-то подобием клубка или просто подтянуть колени к груди - хотя бы немного расслабить истерзанные в кровавое месиво мышцы, словно рвущиеся от дикого напряжения и боли.
Повисшие на бёдрах ошмётки одежды напитались кровью, ткань брюк прилипла к телу, обувь скользила по полу, по которому медленно растекалась, смешиваясь с грязью, густая бурая жидкость.
Запах крови снова и снова ударял в ноздри - на каждый судорожный вздох, в ответ на каждый удар, в ответ на каждую попытку хоть немного удобнее устроить тело в пространстве. Ему казалось, что стоит телу найти опору, уцепиться хоть за что-то, и адская боль, заставляющая его буквально извиваться, отступит. Он цеплялся за верёвку, стянувшую запястья, пытаясь хоть немного подтянуться, вопреки здравому смыслу лишь сильнее напрягая вспоротые ударами кнута мышцы, срывал ногти в попытке уцепиться за крюк - хоть как-то уйти от ударов, заставлявших всё его тело буквально взвывать от жгучей боли, вонзающейся в него миллиардами игл.
- Давид, - как было велено, на третьем десятке ударов сорванным в сдавленный сип голосом взмолился Келлах, едва шевеля искусанными в кровь губами. - Я клянусь тебе - никто не узнает, что это был ты. Отпусти меня.

+2

18

Сердце было готово вырваться из груди, так тяжело было смотреть на чужие страдания. Но Давид знал, что он делает благое дело, что собственные его страдания не имеют ни какого значения, когда они могут принести спасение всем и каждому. Кровь, что стекала из разодранной на ошметки спины отца Морригана омоет человеческий род и очистит его от всякого греха и не может Давид бросить начатое, как бы ужасно оно ни казалось, как бы ни молил об этом казнимый.
Давид лишь утер глаза и нос, подавляя собственные рыдания, но еще тверже взял в руку хлыст и еще резче стал наносить удары. Сколько их было? Теперь он не знал, как не знали и те, кто казнили Христа, как сильно нарушили они закон. И как они лишь только увидев, что узник близок к смерти, Давид опустил свой кнут. С глухим стуком рукоять падает на пол, в ту самую лужу крови, которую этот кнут и создал.
- Тогда воины правителя, взяв Иисуса в преторию, собрали на Него весь полки, раздев Его, надели на Него багряницу; и, сплетши венец из терна, возложили Ему на голову и дали Ему в правую руку трость; и, становясь пред Ним на колени, насмехались над Ним, говоря: радуйся, Царь Иудейский! и плевали на Него и, взяв трость, били Его по голове. - Тихо шептал Давид, подходя к висящему безвольно святому отцу, почти с нежностью беря его руки в свои и снимая их с крюка. В этот самым момент он уже знал, что даже если смирение еще не охватило сердце святого отца, то все же, тот близок к этому. А тело его так обессилено, что лишь дух еще может противиться неизбежному.
Но они лишь в начале пути и Давид опустил на плечи святого отца такую же багряную ткань, достойную царя, как цвет крови, спекающейся на его спине. Он взял обессиленную руку и вложил в нее посох. И надел на склоненную голову терновый венок. Но смех не рвался из груди Давида, ведь то, что он видел перед собой проникало в его душу, взывая к вере так сильно, что вызывало лишь отчаянный плач.
Но Давид позволил плачу вырваться, а за ним пришел и смех, и сила бить того, кто так похож в эту минуту на Спасителя.

[AVA]http://s4.uploads.ru/CVc06.png[/AVA]
[NIC]David Paulson[/NIC]
[STA]да придет спаситель[/STA]
[SGN]--[/SGN]

Отредактировано Jonathan Milligan (2017-06-13 01:44:11)

+1

19

Всему рано или поздно приходит конец. Злости, ненависти, восторгу. Даже любви. И милосердию тоже. Его слишком долго жалели, не наказывали за проступки и откровенные преступления. Когда-то терпение должно было закончиться даже у Бога.
С вытянутого напряжённой струной тела давно свалились изрезанные в клочья сутана и рубашка. Собранная комком под ногами плотная ткань давала Келлаху микроскопическую возможность на передышку среди бесконечной вереницы боли. Он снова и снова отталкивался носками туфель от этого комка, осклизлого от его собственной крови, наполнившей помещение тяжёлым запахом, хапал ртом воздух, пытаясь наполнить им скукожившиеся лёгкие, скрипел сжатыми зубами так, что казалось, что они того и гляди грозились выкрошиться костной пылью, и выл от боли, разрывающей каждую клетку его тела. Только воя этого слышно не было - он чувствовал, как напрягается горло, как сводит судорогой скулы, но звуки не срывались с его губ. Только надсадный хрип, раздирающий в кровь и без того искусанные губы.
Облегчение наступило внезапно. С глухим стуком его колени опустились на пол, боль молнией прошила позвоночник, исчезая где-то в затылке, заставляя его наконец-то вскрикнуть, раздирая новой порцией боли горло, закашляться кровью, наполнившей рот и практически упасть к ногам своего мучителя.
Он даже не удивляется, что его тело больше не вытянуто неестественно, у него не хватает лил подумать о том, что он, вероятно, в какой-то момент потерял сознание.
Тяжёлая ткань ложится на изодранную спину, по телу одна за другой проносятся волны крупной дрожи, больше похожей на судорогу, на агонию смертельно израненного существа.
- Услышь меня, Господи, ибо блага милость Твоя; по множеству щедрот Твоих призри на меня, - хрипло, едва слышно шепчет Келлах, не понимая, не осознавая, что память его больше не способна подсунуть ему иных слов, кроме текстов псалмов. - Не скрывай лица Твоего от раба Твоего, - только о смерти, о блаженном забытье моля. - Приблизься к душе моей, избавь ее; ради врагов моих спаси меня.
Посох вываливается из онемевших пальцев, но чьи-то руки вкладывают его обратно, складывая пальцы нужным образом - судорога тут же стягивает их, не давая деревянной поверхности более выскальзывать из ладони. Лоб обжигает новой порцией боли, рот кривится от судорожного всхлипа, смешанного со стоном. Глаза медленно застилает кровавая пелена - кровь из располосованного тернием лба стекает по бровям, огибая скулы, наполняя рот.
- Спаси меня, Боже, - густая багровая жидкость пузырится на едва шевелящихся губах. - Я изнемог от вопля, засохла гортань моя, истомились глаза мои от ожидания Бога моего...
Удар по лицу заставляет его голову бессильно мотнуться в сторону, иглы терновника впиваются в плечо, цепляя ткань, накинутую поверх израненного тела, Келлах запрокидывает голову, неосознанно пытаясь найти взглядом того, кто ведёт его к неминуемой смерти.
- Господи... прости... - срывается с его губ тяжёлыми кровавыми каплями.
Новый удар бросает его назад.[AVA]http://sf.uplds.ru/t/kjwqK.jpg[/AVA]

Отредактировано Ceallach Morrigan (2017-05-15 19:00:13)

+1

20

- Он простил Вас, отец Морриган, - побеждая рвущийся из груди смех, убеждал Давид святого отца, надеясь, что тот услышит его и поверит ему, как верил в это сам Давид, совершая то, что он совершает. Какими бы ни были грехи святого отца, но Бог простил их, избрав для святого дела, для чистого и благого, способного очистить и других.
Но полно, всему есть конец. Конец и этому стоянию. И Давид сорвал со святого отца покровы, ведь любому издевательству так же приходит конец и нужно вести осужденного на казнь.
- Простите, святой отец, мне мой смех. Он был не со зла, Вы знаете это. Вы знаете, что я должен делать то, что делаю, как бы ужасно оно ни было. И знаете каждый мой следующий шаг. Я не могу вернуть Вам Вашу одежду, ведь она разодрана, но я могу вам дать прикрыть свою наготу вот этой тканью, простой и чистой, достойной Спасителя. Позвольте я помогу Вам.
Давид накинул одежды, ведь и палачи Христа не пренебрегли этой традицией. Как может он нарушить ее. Смех уже не душит юношу, и он может действовать спокойно.
Давид больше не беспокоится, что святой отец сбежит. Он не боится больше ничего, кроме того, как бы не допустить ошибку и соблюсти все так, как надо. И он берет крест, покоящийся до этого в тени полок, он берет веревки, толстые и надежные и привязывает крест к рукам святого отца.
Сердце трепещит в этой святой момент от мысли, что отец Морриган должен соблюсти все, теперь так много зависит не от Давида, а от того, кому предстоит искупить грехи человеческие.
- Прошу Вас, отец Морриган, - молит юноша казнимого, - прошу Вас, услыште голос Господа нашего, внемлите ему и исполните свой дог пере Ним так же, как исполняю его я. Я знаю, что Вы слышите его, так не отворачивайтесь от его просьб. Пройдите свой путь, дарующий всем этим грешникам искупление.

[AVA]http://s4.uploads.ru/CVc06.png[/AVA]
[NIC]David Paulson[/NIC]
[STA]да придет спаситель[/STA]
[SGN]--[/SGN]

Отредактировано Jonathan Milligan (2017-06-13 01:44:03)

+1

21

Багровая ткань слишком быстро пропиталась кровью, слишком быстро прикипела к истерзанной спине. Рывок, заставляющий эту самую ткань отделиться от тела, - и Келлаха практически бросает вниз всем телом, ладони ударяются о скользкий от его же крови пол, короткий хриплый вскрик дерёт гортань. Боль снова шарахает по всем нервам огнём, заставляя его вздрагивать, сдаваться крупной дрожи, волнами пробегающей по телу, с силой придавливающей его к земле.
Кровь заливает глаза, густые капли цепляются за щетину, скапливаясь в более крупные, и срываются с подбородка вниз, разбиваясь о плотно натянутую на коленях ткань брюк. Кровь везде. Склеивает пальцы между собой, впитывается в кожу, стекает по губам, ударяя тяжёлым тошнотворным запахом в ноздри, просачиваясь острым запахом железа куда-то в самое горло. Склеивает ресницы, окрашивая силуэты предметов вокруг, и без того тонущие в полумраке помещения, в густые багровые тона.
Келлаху даже не удаётся подумать о том, что вот эта безрадостная картина - переплетение непонятных форм вокруг него, густой полумрак, рассеивающийся непонятно откуда льющимся светом, мерцающим из-за постоянных попыток сознания отключиться - то, что он видит последним в своей жизни.
Он не в состоянии подумать, вспомнить о том, что когда-то мечтал умереть в окружении правнуков, любящей семьи. О том, что мечтал умереть спокойно и тихо, может быть даже во сне.
Он даже не в состоянии больше каяться в своих грехах, просить о прощении для себя и для своего мучителя.
Он не в состоянии даже понять то, что забыл о себе от разрывающей его тело боли, но неосознанно продолжал вспоминать всех, кого встретил в своей жизни, просить за каждого.
И не в состоянии он сейчас понять, что на самом деле оказывается ближе к своему Господу, чем когда бы то ни было.
Тяжёлая деревянная балка ложится на его спину, заставляя его со стоном склоняться ещё ближе к земле, пальцы вцепляются в грубо обработанную деревянную поверхность, скользя по ней и срывая ногти.
Келлах не слышит более ни слова Давида, накидывающего верёвки на его руки, привязывающего к ним крест. Неведомая сила - а может быть руки его палача - вздёргивают его вверх...
Тогда наконец он предал Его им на распятие. И взяли Иисуса и повели.[AVA]http://sf.uplds.ru/t/kjwqK.jpg[/AVA]

Отредактировано Ceallach Morrigan (2017-05-24 23:51:09)

+1

22

Теперь все зависит лишь от того, кому предназначена роль Спасителя. Три раза, так просто и так сложно, но вера не покидает сердца Давида, как и надежда на то, что отец Морриган принял свою судьбу, свое предназначение и исполнит все именно так, как и предначертано. Что отец Морриган познал смирение и благость Божью.
Ликование наполняет Давида, когда отец Морриган падает наземь.
-О, Мария, Матерь Скорбящая, Твой Сын страдает из-за наших грехов. Помоги нам раскаяься в них, всем сердцем сострадая Тебе, ибо Твою душу, по предсказанию Симеона, пронзил меч. - Громко произносит Давид, смотря, как делает шаги Спаситель. Сердце рвется наружу от величия этого момента. Душа возносится к небу, моля Господа принять содеянное.
Счастье заполняет его душу. Он знает, что лишь один может сделать все, что для Иисуса делали многие. Он один лишь воплощение всего и всех, но только не Спасителя. Он и Пилат и Симон, подхватывающий Спасителя и помогающий ему идти. И Вероника, вытирающая ему лицо, так нежно и любяще, словно и правда он стал ей в этот момент.
И вновь ноги подгибаются под казнимым и он падает наземь.
И вновь Давид помогает ему встать и идти, но слезы не горечи, а счастья текут из глаз палача. Он счастлив, он делает каждый шаг, понимая, что так мало еще нужно, чтобы все стало именно так, как надо.
Уже у самой двери Спаситель падает вновь. Все именно так, как и должно. Вот она машина, которая отвезет его на священную службу.
Давид снимает веревки и опирает крест о стену. Он обнажает тело Спасителя, сменяя все одной лишь тряпицей, прикрывающей непотребное.
- Я так счастлив, святой отец. Еще немного и мир будет спасен.

[AVA]http://s4.uploads.ru/CVc06.png[/AVA]
[NIC]David Paulson[/NIC]
[STA]да придет спаситель[/STA]
[SGN]--[/SGN]

Отредактировано Jonathan Milligan (2017-06-13 01:43:57)

+1

23

Ему хочется рухнуть под тяжестью давящего на истерзанную спину креста. Распластаться на полу и просто умереть наконец-то. От боли, от скручивающегося где-то в центре солнечного сплетения тугого шара из дурноты, холода и какой-то пугающей пустоты.
Ни мыслей, ни слов. Ни желаний.
Колени дрожат. Неизвестно от чего - то ли от слабости измученного болью организма, то ли от тяжести креста, с глухим грохотом тянущегося по полу. Дерево неожиданно легко скользит вперёд, натуральным образом толкая Келлаха в спину, его ноги оскальзываются на его же собственной крови и он сам, неловко завалившись на бок, попытавшись взмахнуть руками, чтобы инстинктивно удержать равновесие, падает, оглушённый грохотом дерева и практически придавленный тяжёлым перекрестьем.
Ему, разумеется, помогают подняться - невидимые руки подхватывают его слишком бережно, тянут его вверх, и Келлах поднимается, будучи не в силах сопротивляться ничему совершенно. Он словно тряпичная кукла, марионетка, подвешенная на колючей проволоке - его ранит даже звучащий словно ниоткуда голос, поминающий Божью Матерь.
- Sub tuum praesidium confugimus, sancta Dei Genetrix, - неожиданно на латыни лихорадочно шепчет он делая следующий шаг, не видя перед собой ни земли, ни стен, ни неба, - nostras deprecationes ne despicias in necessitatibus: sed a periculis cunctis libera nos semper, Virgo gloriosa et benedicta, - славословие словно само изливается с его окровавленных губ, заставляя их лопаться снова и снова. И парадоксально именно эти слова, словно отбирающие у него дыхание, помогают идти дальше, навстречу неизбежному. - Domina nostra, mediatrix nostra, advocata nostra; - кто-то подхватывает крест, разделяя с ним его ношу, делая шаг за шагом рядом, плечо к плечу. И Келлах хочет лишь одного - увидеть лицо своего помощника. Он кажется ему взрослым мужчиной с тёмными глазами и смуглым лицом, обрамлённым тугими кудрями. Келлах благодарно склоняет голову, когда тот отходит в сторону, растворяясь в темноте окружающего мира. - Tuo Filio nos reconsilia, tuo Filio nos commenda, tuo Filio nos repraesenta...*
Нежные ладони, держащие тонкую мягкую ткань, касаются его лица, вытирая с него кровь и пот. Он не видит обладательницу этих рук, но знает, что у неё оливковая кожа и прекрасные длинные волосы, скрытые покрывалом.
И он снова падает, ударяясь о землю всем телом, воздух выбивается из его лёгких, заставляя его беззвучно вскрикнуть, выгибаясь всем телом от прошившей израненную спину боли. Но его вновь вздёргивают на ноги, толкая вперёд, заставляя делать ещё шаг.
И ещё.
И ещё...
Свежий воздух обжигает гортань, выдавливая из глаз слёзы, живительной влагой растекающиеся по лицу, смешивающиеся со струйками крови, сочащейся из изодранного тернием лба.
Он снова падает, теряя последние силы и надеясь, что вот сейчас-то его дух отделится от тела, но нет. Мучения ещё не окончены. Холодный воздух касается кожи, скользит по обнажающемуся телу, заставляя его дрожать, поднимая глаза к небу с едва слышной мольбой.
- Gratiam tuam, quaesumus, Domine, mentibus nostris infunde: ut qui, Angelo nuntiante, Christi Filii tui incarnationem cognovimus, per passionem eius et crucem, ad resurrectionis gloriam perducamur, - Келлах переводит взгляд на возникшего рядом с ним Давида, смотрит на него помутневшими глазами и медленно подняв руку чертит на его лбу окровавленными пальцами благословляющий крест. - Per eumdem Christum Dominum nostrum. Amen.**

+

*Под Твою защиту прибегаем, Пресвятая Богородица! Не презри молений наших в скорбях наших, но от всех опасностей избавляй нас всегда, Дева преславная и благословенная! Владычица наша, Защитница наша, Заступница наша! С Сыном Твоим примири нас. Сыну Твоему поручи нас. Сыну Твоему отдай нас.

**Просим Тебя, Господи, наполни нас Твоей благодатью, дабы мы, познав через ангельское приветствие воплощение Христа, Сына Твоего, Его страданием и крестной смертью достигли славы воскресения. Через Христа, Господа нашего. Аминь.

[AVA]http://sf.uplds.ru/t/kjwqK.jpg[/AVA]

Отредактировано Ceallach Morrigan (2017-06-07 21:49:36)

+1

24

Путь пройден. Давид блаженно улыбался сквозь текущие по его лицу слезы. Счастье владело им, ведь осталось так мало, чтобы достичь всего, к чему он так стремился все эти годы. И боле того, те дни, когда он осознал к чему он стремился.
- Осталось так мало, но так много, святой отец. И Благо снизойдет до всех этих заблудших душ. Прощение будет им и Спасение. Поймут они свой путь.
Но не здесь будет совершено все самое главное. Не это место будет благославлено, а Божий Дом. Он поднимает святого отца на руки и грузит того в свой фургон. Давид знает, что сейчас отец Морриган уже не сбежит от него, что он примет свой путь до конца. Он спасет всех.
А после грузит и крест, укладывая рядом с лежащим на полу священником, вознося благодарности своей матушке, направившей его работать садовником. Как много хорошего несла ему эта работа - от физической развитости, помогающей ему воплотить план, до того, что именно у него были ключи от дверей храма, ведь рано утром, когда в храме еще не будет ни кого, именно он должен будет привести в порядок и территорию рядом и все цветы, коих будет очень и очень много.
Но пока у него было более важное дело. Он сел в фургон и не привлекая лишнего внимания, в темноте и тишине доставил истинный крест туда, где пока что стоял или лишь иллюзия Спасителя.
Он сгрузил крест, а за ним и святого отца, заткнув тому рот тканью.
- Так нужно, простите меня, святой отец. Я избавлю Вас от нее, когда придет время.
Распластав отца Морригана на кресте он вогнал в его ладони и ступни гвозди, большие и крепкие.
По лицу Давида катились крупные слезы горя, смешанные со слезами счастья. Но торжественная тишина собора дарила ему успокоение и последний удар молотом по гвоздю Давид делал уже спокойно.
Так же спокойно он водрузил истинный крест на место, где и положено ему быть, пряча в своем фургоне тот.
- Спасибо тебе Господи за все блага и прости нам грехи наши!
Еще долго молился Давид возле креста, за святого отца, себя и за всех живых и уже почивших. Только под утро, как ему и было должно, он принялся за работу, приводя в порядок все цветы, кусты и деревья, что только можно было найти в соборе и рядом.
Он дружелюбно улыбался всем, кто приходил, ощущая, что и они скоро поймут всю важность и торжественность этого дня.

[AVA]http://s4.uploads.ru/CVc06.png[/AVA]
[NIC]David Paulson[/NIC]
[STA]да придет спаситель[/STA]
[SGN]--[/SGN]

Отредактировано Jonathan Milligan (2017-06-13 01:43:47)

+1

25

"Элои, Элои! Ламма савахфани?"
Слова бьются в горле, стекают по пальцам каплями крови - медленными, тяжёлыми, тянущимися словно бесконечно долгие мгновения. Кажется по лицу должны скользить блики света - поднимающееся солнце пробивается сквозь окна и едва заметные щели в корпусе старого фургона. Автомобиль изредка потряхивает, а в мышцах нет больше ни капли силы. Даже боли будто бы уже нет. Больше нет.
Волосы пропитались кровью, терновые иглы снова и снова вспарывают кожу на голове, пряди липнут к лицу.
Темнота вокруг. Глухая вязкая пустота. Ни света, ни звука. Только тяжёлое едва слышное дыхание, вырывающееся из груди с сипом, с бесцветным звуком лопающихся на губах кровавых пузырей.
Элои! Боже! Ламма савахфани? Для чего Ты оставил меня?
И всё же во всей этой непроницаемой мгле он чувствует, что его Господь рядом - когда пальцы касаются прохладного дерева креста, лежащего рядом, звонким стуком о металлический пол фургона выводящего: "Я здесь. Я рядом с тобой. Я не оставил тебя".
Всё должно было кончиться рано или поздно. У всего есть начало и конец, только Бог бесконечен. И дыхание этой бесконечности снова и снова ощущается на вспоротой кнутом и шипами терновника коже. Дыхание это легко, прохладно и призрачно, как летний вечерний ветер, касается нежными поцелуями кожи, принося покой и умиротворение, забирая, отодвигая на задний план боль.
Израненные ладони снова и снова скользят по ровной поверхности дерева, словно на ощупь пытаясь определить породу.
"Слава Ливана придет к тебе, кипарис и певг и вместе кедр, чтобы украсить место святилища Моего, и Я прославлю подножие ног Моих".
Конечно, не олива. Откуда в Ирландии взяться оливе? Хвойный запах касается ноздрей, перебивая запах запёкшейся на губах крови. Сосна. Тот самый певг из книги пророка Исайи.
Кто бы мог подумать, что Священное Писание так глубоко войдёт в его жизнь, коснётся едва ли не каждой строкой, пробираясь в самые внутренности, наматывая на них слово за словом, высекая букву за буквой на спине.
Кто бы мог подумать, что он сам испытает на себе муки своего Господа, испытывая их - против мук Христа - за грехи свои, а не всего человечества. Иного объяснения случившему и происходящему так и не находилось. Он ведь грешил достаточно, чтобы принять смерть в муках, оставшись посмешищем для всех, бездарной карикатурой Бога. Карикатурой, которая сама по себе грех.
Ни одной молитвы более не всплывает в сознании, ни единого псалма. Пустая бесцветная в своей непроницаемости темнота.

Его выволакивают из фургона, втискивая в зубы какой-то обрывок ткани. Так надо. Так надо, так надо, так надо - набатом звучит в его голове бессчётное количество раз. Или это колокола Святой Марии, Пречистой и Пресвятой, Матери Бога звонят по его душу, разрывая своим густым, тяжёлым звоном марево раннего утра?
Какой сейчас день, час, год?
Какая жизнь?
И есть ли ещё эта жизнь? Может быть всё, что происходит с ним сейчас - всего лишь выверт умирающего сознания? Мрамор обжигает мертвенным холодом его ступни, заставляя вздрагивать с каждым шагом, невидящим взором искать какую-то опору... Зачем? Неужели станет теплее, если пальцы коснутся грубого камня стен старого собора? Может быть станет теплее от того, что придёт осознание того, что вот за такие муки ему просто обязаны простить всё, что он натворил?
Не станет.
Холод пробирается под кожу, заставляя мышцы деревенеть, терять возможность хоть как-то сгибаться.

У небольшой дарохранительницы в углу всегда тлеет алый огонёк вечной лампады - подле Тела Христова всегда должен гореть огонь.
Свет Христа.
Благодарение Богу.
Большой тяжёлый крест занимает всё алтарное пространство небольшой соборной часовни. А до его разума так и не доходит понимание того - зачем его привезли, притащили сюда. Измученного, израненного и в самом деле едва живого. Настолько, что ноги его больше не держат, роняя всё его тело в объятия креста. Крепкие верёвки обхватывают запястья, тянут его руки в стороны, притягивая, приплющивая их к тёплой древесине сосны. И это - единственная, тёплая, сочувствующая и такая безнадёжная нота в непроницаемом холоде со свистом врывающегося в лёгкие обжигающего воздуха.
Ладони касается ледяное острие огромного гвоздя...
Адская боль прошивает всё тело, заставляя его извиваться, снова и снова ударяясь изорваной спиной о ствол жёсткого, грубо оструганного дерева, впивающегося в обнажённые мышцы каждым сучком.
Во имя чего такие муки?
За что?
Для чего?..
Ледяной металл разрывает кожу, мышцы, раздвигая тонкие кости ладоней и ступней, навеки пригвождая его тело к деревянному перекрестью.
Сознание милосердно покидает тело, обволакивая его беспамятством тяжёлой фиолетовой ткани, закрывая его этой тканью от всего мира, отделяя жизнь от смерти, жертву от греха.

- Тяжёлый-то какой, Господи, - едва ли не кряхтит один из четверых крепких парней, одетых в белоснежные альбы, которым должно нести крест, завёрнутый в богатую плотную ткань фиолетового цвета к алтарю для торжественного поклонения Святому Кресту.
- Свинцом они его что ли полили? - натужно вторит ему другой.
- Тихо придурки, - шипит на них один из двоих фактурой помельче, шествующих впереди со свечами.
А сил нет даже на стон. Всё как в тумане. Невозможно ни дышать, ни даже пошевелиться хоть как-то - все мышцы стянуло судорогой, все суставы словно вырваны из тела. Сознание гаснет, оставляя в каждой клетке тела один лишь холод, болезненную пустоту, непрекращающуюся тягучую боль, медленно рвущую мышцы в лоскуты.
Яркий свет прорывается даже сквозь плотную ткань - храм освещён в полную силу. Каждый из пришедших сегодня поклониться Кресту, должен увидеть мельчайшие детали. Узреть и проникнуться.
Верхняя часть покрова креста опадает, закрывая множеством слоёв этот яркий свет тысяч свечей.
- Вот древо Креста, на котором был распят Спаситель мира, - нараспев тянет густой баритон предстоятельствующего на мессе епископа Нивана.
- Придите, поклонимся, - вторит ему мощный хор нескольких сотен голосов, собравшихся на поклонение прихожан.
Тишина словно обрушивается на огромный неф собора, замирая над опустившимися в молчании на колени людьми.
Мышцы скованы судорогой. Одеревенели. Кровь, смешанная с потом, покрыла едва ли не каждый миллиметр кожи, превращая всё его тело в подобие деревянной скульптуры. Той самой, что должна представать в Страстную Пятницу народу для поклонения.
Несколько мгновений торжественной тишины разрываются волной пронёсшегося по рядам оторопелого вздоха, разбавленного испуганными вскриками - взгляду народа, вместе с открытием правого плеча креста, вместе с рухнувшим на пол фиолетовым покровом предстаёт не Иисус, вырезанный из дерева, а его живая копия.
Живая.
Всё ещё живая.
Висящий на кресте, практически не дышащий, но всё ещё живой человек.
Истерзанный бичами, коронованный тернием, пригвождённый к кресту.[AVA]http://sf.uplds.ru/t/kjwqK.jpg[/AVA]

Отредактировано Ceallach Morrigan (2017-07-01 21:43:46)

+4

26

Как же прекрасно, когда великий план идет так, как и было задумано. Когда каждая деталь на своем месте, а в действиях и умах царит порядок. Это греет душу и сердце, наполняя его теплом и радостью.
Давид, как и было должно, все так же крутился вокруг всех цветов, которые были предназначены для торжественной мессы, позволяя себе заботиться и о том, чтобы ни кто лишний раз не тронул крест прежде, чем тому будет время. Он ждал и верил, верил в то, что все так и будет, как должно, верил, что все это очистит души людей, верил, что Божественное прощение достигнет этих глупых людей, которым так нужно иметь наставление Божественное и Его откровение.
И вот сама месса близится и нужно уже нести крест. Давид уже не раз принимал в этом участие, выставляя свою кандидатуру год за годом. Он был крепок телом и ему редко отказывали, зная, как много для него это значит. Вот и в этом году он со счастливой улыбкой на устах и слезами на глазах, нес крест. Не свой, но Священный. Ему было все равно, что там говорили другие, он точно знал почему крест так тяжел.
Они водрузили его на положенное место и голос епископа Нивана раздался в светлых стенах храма Господнего, неся прихожанам Слово Божье и напоминая им, как и всякий раз, о цене их греховности. О знали бы они, сколько великое сейчас творится действо их же руками, глазами, устами и умами. Как величественно их присутствие здесь и сейчас, грешных, глупых и запутавшихся.
Месса шла своим ходом, не прерываясь на не нужное и величие момента разливалось по храму Божьему. Давид чувствовал, как оно заполнял каждый самый потаенный уголок самого храма и душ всех присутствующих и знал, что они и сами не понимали почему это так.
И вот наступило время снятия покровов. Даже тихие шорохи не мешали голосу епископа разноситься в торжественной тишине, пока не раздается шуршание снимаемой ткани.
Вот он! Наш Спаситель! Вот он! Слезы градом полились из глаз Давида и всхлипы смешались с вздохами и криками, что разносились вокруг. Их испуг понятен, ведь не каждый способен прикоснуться к великому, а они получили этот шанс даже не прося о нем. И благостные рыдания сотрясли плечи и грудь Давида от всего, он жалел лишь о том, что его матушки не было с ним рядом, чтобы ощутить то же, что и он.
Но сквозь прочие крики и собственный плачь он услышал и иное. Он услышал громкий мужской голос, который требовал спустить крест и расступиться всем прочь. Он кричал что-то о тряпках и воде, о том, что нужно снять Спасителя с креста, называя его мирским именем.
Давид даже не сразу осознал то, что видел. Он поверить не мог, что кому-то может прийти в голову мешать Спасителю Спасти их, умерев на кресте. Он моча смотрел на безумие и бесчинства, что видел вокруг, успокаиваясь лишь отходной, что зазвучала в стенах храма. Она была уместна. Уместнее всего на свете.
На ватных ногах Давид молча шагал к кресту, туда, где какой-то безумец делал все, что делать было нельзя.
- Собор святой Марии, у нас тяжелораненый. Нет, я не знаю кем. Сознания нет, пульс нитевидный. Мужчина сорока пяти-пятидесяти лет. Фланаган, врач, госпиталь святого Луки. Патологоанатом, но предпочту не использовать профессиональные навыки. Поторопитесь, а то скоро тут прибавится работы с сердечникам, - нервно совмещая действия по спасению и телефонный звонок, прижимал телефон к уху тот самый мужчина, что требовал снять отца Морригана с креста.
Давид истуканом встал рядом, слушая и наблюдая, как этот мужчина чертыхался, прося перестать читать отходную, и с недовольно благодарил единственного мальчишку-министранта, читавшего в противовес Розарий. Так сложно было осознать, что все пошло не так, как должно. Так сложно было понять, что снимают Спасителя с креста не для того, чтобы завернуть в саван и ждать его воскрешения.
- Живи, черт тебя дери, Морриган! - рокотал голос неизвестного Давиду. - Нет, ты не умер! Ты не посмеешь!
И только теперь, словно волна, прокатилось осознание, заставляя сердце бешено биться.
- Не смейте его оживлять! Он умер! Он должен умереть за наши грехи и воскреснуть! Он - наш Спаситель в этом полном грязи и мерзости мире! - Крик Давида перекрыл все голоса, что слышались в храме. Он заставил замолчать всех, даже того мужика, что мешал свершиться Божественному. Давид бил мужика, не ожидавшего подобного и занятого только отцом Морриганом, пока другие не оттащили его и не скрутили. Он орал и требовал отпустить, но не его, а Спасителя. Дать ему умереть. Он ревел и молил, вырываясь из крепких рук до тех пор, пока не приехала скорая и полиция.
Он только слышал - клиническая смерть, прежде, чем обмякнуть в руках полицейских и позволить везти себя куда угодно. Спаситель умер. Теперь он воскреснет и мир наполнится Божественной благодатью, когда Он вознесется к своему отцу.

[AVA]http://s4.uploads.ru/CVc06.png[/AVA]
[NIC]David Paulson[/NIC]
[STA]да придет спаситель[/STA]
[SGN]--[/SGN]

Отредактировано Jonathan Milligan (2017-09-12 17:55:31)

+4


Вы здесь » Irish Republic » Завершенные эпизоды » Tantum ergo sacramentum