Irish Republic

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Irish Republic » Архив незавершенных эпизодов » bitter strawberries


bitter strawberries

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

http://images.vfl.ru/ii/1465680290/2d3d0160/12992858.png
bitter strawberries

http://s8.uploads.ru/mR8tj.jpg

http://images.vfl.ru/ii/1465680290/7d64ae6d/12992859.png

УЧАСТНИКИ
мисс Бреннан и мистер Мур
ДАТА И МЕСТО
конец мая, где-то в череде пабов на Парламент-стрит
САММАРИ
Kneeling over the rows,
We reached among the leaves
With quick practiced hands,
Cupping the berry protectively before
Snapping off the stem
Between thumb and forefinger.

http://images.vfl.ru/ii/1465680290/2d3d0160/12992858.png

Отредактировано Claire Brennan (2017-08-20 22:05:42)

0

2

- Я ничего не скажу Аманде, само собой, - она очень серьёзна. Субординация всё-таки. Она очень серьёзна, потому что её ведёт от усталости, жары и головной боли - как бы не зашатало. Нужно подлечиться. - Давайте, мистер Мур, я вас угощу, а вы угостите меня. И всё будет справедливо, - она тихо посмеивается. И кто их них удивительный человек-то на самом деле. В ней ничего удивительного нет, она знает точно. В ней в принципе ничего нет - пустая оболочка. Тоской наполненная. Невнятными желаниями. Головокружением. Ничего интересного. - Тут полно заведений минутах в десяти пешком, мистер Мур. Можно выбрать любое: мне, если честно, кажется, что они вообще ничем не отличаются, кроме цвета вывески... Ну, и... - она мнётся пару мгновений и как-то взмахивает рукой с зажатым меж пальцев фильтром - на фильтре отпечаталась помада, на пальцах тоже, но к грязным рукам ей не привыкать, - мы же не в учительской. Зовите меня по имени, пожалуйста. Я Клэр. Хотя это все, наверное, знают.
Это все, наверное, знают, потому что её фото из выпускного альбома - лицо ещё круглее, чем сейчас, румянец, глупая чёлка, - висит в школьном фойе вместе с другими выпускницами, которые чего-то добились в этой жизни. В назидание. Она старается туда не смотреть. Потому здесь к ней и прислушиваются - она сама долго носила эту серо-белую форму. Она знает эту школу до последней ступеньки. Половина преподавателей учила и её саму. Они радовались, когда она пришла. Когда она вернулась, - так они сказали. Всегда приятно, когда не забывают о родине. А её родители добавили: как хорошо, что ты решила остепениться, Клэр. Им стоило бы повесить её фото отдельно, как провалившуюся по всем фронтам. Клэр Бреннан, выпуск 2005 года, и ниже - Центральный колледж искусств и дизайна имени святого Мартина, и ниже - факультет искусств в Барселонском университете, и ниже - список выставок, который она предпочла бы не видеть никогда. Она предпочла бы не видеть никогда. Это страшно. Мистер Мур носит очки - как это, когда плохо видишь. Спрашивать некорректно. Иногда она плохо видит, потому что пьяна или потому что слишком много плакала, но это не долго. Глаза больше болят. Вот и сейчас болят - веки припухли от недосыпа и усталости. Нет, это всё глупости, конечно. Кем бы она тогда была, ослепни она. Осталась бы учителем, и то из жалости, наверное, не прогнали, и то читала бы, наверное, только историю искусств. Матисс, но только на словах. А как тогда проверять эссе. Бедные девочки - им пришлось бы отвечать вслух. Впрочем, она бы сделала тогда вид, что и не подозревает, что они пользуются шпаргалками. Всего в голову не уместишь. Это тоже из жалости - из жалости к себе, из благодарности.
И всё, что она думала прежде о том, чтобы бросить это всё, моментально испаряется: она так не сможет.
Это предельно ясно.
Рассудительная Клэр Бреннан, которая не может ни так, ни эдак. Это, конечно, очень смешно. И она кривит рот в улыбке и подставляет лицо солнцу - пусть будут веснушки. Она рисовать не может, так хоть солнце пусть. Это важно.
Зря, наверное, предложила - она так устала, что её, вероятно, вырубит после первого стакана, и бедный мистер Мур окажется в неловком положении. Ладно, она постарается взять себя в руки. Что-то часто она стала уходить из школы не одна - за две недели второй раз. Ничего, впрочем, такого.
Всё очень буднично, - она очень буднично выбрасывает окурок в ближайшую урну.
- Итак, мистер Мур, - она откидывает голову назад, - какой цвет вы выберете? И чем вас, всё-таки, угостить? Здесь, знаете, есть один бар - но он далеко. В общем, туда очень хорошо ходить в одиночку, потому что к напиткам выдают определённые книги. Можно выбрать книгу - и вам дадут соответствующее... а можно наоборот. Такая шутка у них. Владелец филолог или вроде того, кажется. Вам бы понравилось, наверное. Я раньше часто там бывала.

Отредактировано Claire Brennan (2017-08-21 01:29:37)

+1

3

[AVA]https://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2017/07/8c521ec5bdb0ad9204478544b0c5a2da.jpg[/AVA][NIC]Amory Moore[/NIC][STA]Мармеладова[/STA][SGN]
На берегу сидел слепой ребенок,
И моряки вокруг него толпились
[/SGN]Он знает правила: все наперечет. Переходить дорогу на зеленый, делать отступ, начиная письмо, заканчивать его любезно, но не слишком - все-таки женская школа. Устраивать стирку дважды в неделю, мыть полы раз в два дня, не принимать бланки, заполненные карандашом, ставить роспись здесь, здесь и здесь. И здесь пожалуйста, мистер Мур, - не курить на территории школы, не повышать голоса в больничных коридорах (это правило он нарушает чаще остальных). Звонить с утра, если мама забыла, звонить вечером, если забыла снова. В халасане не упираться на шею, иначе есть возможность ее сломать, и быть аккуратнее с коленями - в прошлый раз он чуть не сломал себе нос. Не больше пятидесяти граммов алкоголя в день, носить при себе завещание, паспорт и бумагу с адресом, привязанную к большому пальцу ноги в виде бирки. Чтобы наверняка. Мыть посуду после еды. Не атаковать педсоветы с агрессивными пропагандистскими спичами о чести, достоинстве и ответственности педагога, вовремя наводить справки. С утра он выпил свой отвратительный - в Килларни вода мягче, а к этой, вероятно, он никогда не привыкнет, - кофе и оставил чашку на подоконнике возле цветочного горшка. Кто его накажет? Кто ему судья? Кто скажет ему хоть слово против?
Он знает толк в бунтах, Эмори. Выпускник филологического, как-никак.
Кружку, вероятно, видно с улицы - много света, он не зашторивает окна. Надо все-таки убрать. Как-то некрасиво. Позже, когда пройдет это эйфорическое, революционное.
Пускай весь квартал любуется, какой ты неряха, сказала бы мама. Что толку рассказывать ей про Гюго. - Очень приятно, Клэр... что мы знакомимся, - после того, как он начитал бессмысленных моралей на четыре новых Писания и один из потерянных диалогов Платона, а теперь петляет в пяти буквах, как дурак. Словесность, стоит напомнить - его специальность. "Очень приятно, что мы знакомимся". Он неуместно зябко дергает плечом. - Эмори. Я думаю, это все тоже знают.
Здесь молодых педагогов порядком. Один другого сменяют практиканты. Форма и иерархия, а на деле все одно, и это одно ему удивительно: выпить после уроков. Перезваниваться, обмениваться сплетнями. Предлагать друг другу часы. В Килларни его окружали старые. После тридцати пяти, и тем смешнее было, вероятно, наблюдать его в толпе. Сплошь женщины, сплошь осанка и острые углы. Какой смысл общаться с коллегами, если ваши ученики сами с трудом поддерживают друг с другом разговор. Ему, впрочем, и не было особенно надо. В университете он общался только с преподавателями и Эмили, дома не общался ни с кем. Зато до сих пор очень просто знакомится в больничных покоях. Он знает все контрольные вопросы, всю этику и все способы разрядить атмосферу, все, что вертится в голове вне зависимости от диагноза - от пневмонии до четвертой стадии онкологии. И это отличная компания. Зачастую. Однажды он лежал в Трали в пульмонологии вместе с учительницей рукоделия из килларнийской младшей. Учительница решила, что они друзья. Ей было шестьдесят пять и от нее пахло канцелярским клеем. Запах даже немного приятный, но невыносимый, когда тебя под руку с четыре часа за разговорами таскают по больничным коридорам. Она выписалась на неделю раньше, чем он, и когда он вернулся в школу, она прошла мимо, не поздоровавшись. Что произошло у нее в голове за это время, совершенно неясно. Но вообще-то не больно и хотелось. Хоть и обидно. Он же ничего не сделал. Просто слушал.
- Мне можно... - он запинается. - Я пью сухое вино. Или что-нибудь крепкое. Думаю, это дают везде. У меня дома, видите ли, Клэр... в Трали, есть бар, там подают только темное пиво, а если ты забрел случайно и спросишь что-нибудь другое, завсегдатаи имеют полное право вылить на тебя содержимое своих стаканов и потребовать долива... Я надеюсь, здесь обойдется без этого, потому что мне не очень понравилось ходить, понимаете... мокрым, - литература и алкоголь - известное дело. Он же преподаватель. Господи. Это вообще нормально? Это входит в понятие педагогической этики?
Он оставил кружку рядом с полынью.
Уроки кончились, он ушел в город, а кружка продолжает стоять. И каждый, кто проходит мимо его окон, перевешивается через забор, присвистывает и говорит: а Мур-то... кружку поставил... не помыл.
Он имеет право, вероятно. Сегодня такой день. Хамить и бунтовать. - Закусывать словами - это университетские привычки, - Эмори тянет рот в улыбке. - Пойдемте, Клэр. Может быть, вы вытащите Купера. Думаю, правда, будет очень тяжелое похмелье.

Отредактировано Alex Brooke (2017-08-21 23:02:18)

+1

4

- Я прослежу за тем, чтобы вас никто не облил, Эмори, - говорит Клэр, пряча улыбку. Невообразимо. Очень приятно, что мы знакомимся. Ну а что - в школе все знакомы по умолчанию. Преподавательский состав, в смысле. Представляют только новеньких, и то один раз... и то она, кажется, упустила момент, когда он пришёл. Много, впрочем, людей. Она ни с кем особенно не общается. Она вообще, кажется, ни с кем давно толком не общается неформально - вот странно. Только что дошло. Ну, не считая болтовни ни о чём с незнакомцами за стаканом чего-нибудь в пабе. Она обычно ходит одна. Они думают, что ей одиноко. Рассчитывают на что-то, наверное, когда подсаживаются. Ну, конечно, зачем ещё женщины ходят одни по таким местам. Не бороться же со страхом чистого листа. Не заполнять же пустоты... как пошло - пустоты. Право же.
Она, впрочем, и правда и так знает. Она знает всех.
Она шагает и под каждым её шагом проваливается тротуар. Такое себе чувство, но она привыкла. Вроде как. Тяжёлое похмелье она себе обеспечивает безо всякого Купера каждый вечер. Выблёвывает каждое утро. Поэтому она похудела до прозрачности - много блюёт. Много пьёт прозрачного. Вода холодная, яблоки, водка, или что угодно. Прозрачное лучше всего. Легче переносится. На холст легче переносится. И она не к месту вспоминает, что в ванной забился сток. Рыжими волосами, чёрт знает чем ещё. Она игнорировала его неделю, а сегодня с утра всё-таки залила какой-то едкой штукой. Продаются такие в магазинах, знаете. А водой залить потом забыла, и ушла в школу, и теперь идёт в бар, и она думает: её не было весь день, не растворились ли нечаянно трубы вместе с мыльными следами и упавшими волосами. Интересно. Забитые трубы -это очень символично. Может, теперь она продохнёт. А может, стоит перестать цепляться за любые идиотские знаки. Это она заметила за собой совсем недавно, помимо крестиков и пятен в углу холста. Мелкие все эти знаки. Ну, например, если она не встретит никого по пути с утра, то день будет сносным. И она выходит из дома в шесть, и не встречает никого, но день, естественно, не отличается от других. Или: если вон та машина на перекрёстке повернёт направо, то что-то случится, что-то изменится. Ничего не случается. Ничего не происходит. Только звонит вечером старший брат и строгим голосом осведомляется, как у неё дела. Она устало напоминает ему, что в ноябре ей будет тридцать, и она сама может о себе позаботиться. Что-то такое. И он говорит: приезжай к родителям, там всё в цвету, тебе же нравится, и мама скучает. Ты же знаешь, Клэр, они переживают. И она говорит: да, конечно. Что переживать, всё нормально. И нажимает на отбой, и ничего не меняется.
- Мы, как вы понимаете, в студенчестве не словами закусывали... секунду, Эмори, извините, - она останавливается и неловко разувается и вытряхивает попавший в туфлю камешек. Тоже знак. Возможно, стоит бросит пить. Или что. - Извините, - надевает туфлю обратно и догоняет его. - Хотя разные люди собирались, с разных факультетов... Высшим пилотажем было не перепутать стакан с выпивкой со стаканом, в котором положено мыть кисти. Все, само собой, пили воду из-под акварели - к определённому часу, - слегка пожимает плечами и склоняет голову набок, - но это, наверное, не хуже слов. Это было очень давно, я почти и забыла, - наглая ложь, естественно. Не далее как вчера не глядя хлебнула синего из банки, но мистеру Муру незачем об этом знать. Ей всё-таки двадцать девять, а не девятнадцать. И она, само собой, была одна. Нечего. Может, и правда совсем перейти на акварельную воду, если разницы никакой. Плацебо.
- Ну вот, - говорит Клэр. "Пьяный Шекспир" - всё-таки идиотское совершенно название, даже ей неловко. Особенно неловко перед учителем литературы. Глупо как. Но он, наверное, в курсе, что такое самоирония. - Вот и пришли. Это знаковое место, если честно. Я давно здесь не бывала.
Это знаковое место, потому что здесь всё началось со Стюартом - во второй раз, естественно. В первый раз было на одной из тех пьянок в Лондоне. Ну вот, пьянство  - это знаковое. Ирландка она или кто. Художник она или кто. Ничтожество она или... ладно, об этом не стоит пока думать. Здесь всё началось и здесь всё закончилось, то есть началось заканчиваться.
- Привет, Сеймур, - говорит она бармену. - Два виски, пожалуйста.
- Привет, Клэр, - поднимает он бровь. Посмеивается, как всегда. - Давно тебя не видел.
- Ага, - говорит Клэр, пока он звенит стеклом.
- Ты не одна, - продолжает Сеймур.
- Это коллега, - говорит Клэр. - Литературу преподаёт.
- Ну ладно, - тянет Сеймур, окидывает оценивающим взглядом мистера Мура и протягивает ей книгу. На книге - два стакана. И она протискивается между столами, и ставит стаканы на стол, и переворачивает книгу обложкой вверх - Буковски. О, Сеймур. Поди ж его разбери - намёки его. Возможно, и правда стоит бросить пить. Буковски - интеллигентнейшему учителю литературы. Ну что за дела, - она бросает на бармена тяжёлый взгляд. Он безмятежно улыбается и протирает стаканы.
- У Сеймура специфический юмор, - она слегка краснеет и садится на место. - Ну, я предупреждала. Извините, Эмори, похмелье, видимо, и правда будет тяжёлым.
За что это она, интересно, извиняется.

Отредактировано Claire Brennan (2017-08-21 19:32:42)

+1

5

[AVA]https://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2017/07/8c521ec5bdb0ad9204478544b0c5a2da.jpg[/AVA][NIC]Amory Moore[/NIC][STA]Мармеладова[/STA][SGN]
На берегу сидел слепой ребенок,
И моряки вокруг него толпились
[/SGN]Общением в основном занималась Эмили: она пила в меру и всегда, собираясь, заявляла соответственно: "я знаю меру и я в нее пью", - тем не менее, часов в десять он стабильно получал сообщение и выходил ее встречать. В подпитии она вела себя очень смешно. Закусывать словами - это ее специализация. Четыре бокала шампанского, и Эмили начинала ожесточенный спор. С кем угодно, кто просто ходит рядом - набитый на детали глаз позволял сделать соответствующие выводы, и она начинала с обвинений. Сразу же. Позвольте, - на повышенных тонах и краснея щеками. Мне кажется, или вы в самом деле недооцениваете озерную школу?
Она ни разу не ошибалась. Или дело в озерной школе: ее ненавидит каждый второй. Эмори хватало на первые два часа. Она просто выпила, и она не имеет этого в виду. К тому, что она говорит, нельзя относиться серьезно. Она протрезвеет и сама начнет просить прощения: этот ритуал также неизменнен, - таблетка берокки с утра, минеральная вода и по звонку каждому контакту в записной книжке. На всякий случай - мало ли, с кем еще она успела поругаться, пока шла до автобусной остановки. Это просто пьяный кураж. На исходе второго часа он обыкновенно распихивал книги с полки в поисках Кольриджа и должной аргументационной базы. Он второй и она вторая: выпускная работа по истории западноевропейского театра - у каждого первого, Эмили сбилась со счета и уехала в Эдинбург писать про кельтский шотландский, Ойсина и Макферсона. Все еще звонит, впрочем, когда выпьет. Предъявляет претензии. Кое-как сверстанная университетской библиотекой брошюра с важнейшей поэзией Саути лежит у него под настольной лампой - на всякий случай. Вдруг придется спорить.
Пьяный Шекспир, к слову, - следствие Шекспира влюбленного. Там была душераздирающая сцена убийства Марло - так совпало, он лежал в, конечно, Трали, потому что где еще в Керри лежать, не в Дингле же, и по телевизору показывали кино, а он дочитывал "Мальтийского еврея", лежа в палате. Последний час Вараввы совпал с моментом, когда в Марло всадили нож. У него снова поднялась температура - естественно, - и держалась три дня. К елизаветинской драме с тех пор он начал относиться с некоторым тревожным предубеждением. Это знаковое место: Шекспир, драма Возрождения, Марло. Пьянство, в конце концов. Он выпил рюмку бренди по приезде, потому что совершенно растерялся в своих коробках, и дальше наступил сухой закон. Не больно-то, в принципе, было и надо. Эмили - Эмили, женщина, одержимая озерной школой, - говорила, что собутыльник из него скверный, и он предпочел верить. Все бары, интересно, похожи на пещеры, или это только в Ирландии? Приглушенный свет, впрочем, только кстати.
- Спасибо вам, Клэр, - и все равно это неясно: может быть, он как-то не так пьет. Может быть, у него что-то с головой, или с печенью. Или с чем могут быть связаны эти проблемы. Выпить немного - его клонит в сон. Выпить порядком - отвратное ощущение полной потери контроля над чем бы то ни было, начиная с собственных рук. Руки, собственно, надо куда-то деть. Он смотрит на обложку, и ему снова становится ужасно неловко. Дискомфортно. Это американцы, а на американцев у него часов не хватает. Аманда-то, естественно, Буковски читала. Аманда читала все, в чем есть перспектива встретить хотя бы одно нецензурное слово или упоминание голой женской груди. Иногда и не женской - полгода назад она положила ему на стол "Комнату Джованни", и он, кажется, в первый раз почувствовал, как брови могут подняться настолько, что пропадают с лица вообще. - Что мне теперь надо делать? Как принято?
Эмори возвращает очки на лицо и деловито листает страницы. Оборачивается - на всякий случай. Ни одного знакомого лица. Ну, очертания лица. Он исправно посещает родительские собрания и у него есть немного надежды. - Ладно, подумал Джек, меня распяли, будь добрым - и тебя распнут, - ровно, спокойно и с расстановкой зачитывает он, периодически переводя взгляд на Клэр. - Этот гондон на кушетке все тер и тер: про Малера, Пизу, пизду и революцию, а ведь ни в чем же ни шиша не смыслил. Знаете, Клэр, если чему-то и учит филологическое отделение, так это умению читать на научных конференциях выписки с лондонских заборов, - было и такое. Впрочем, на исследование не потянуло, но кофе-брейк занял с добрые полчаса, потому что комиссия курила одну за другой. - Мне кажется, впрочем, что это про мой сегодняшний педагогический прорыв... на собрании. Про революцию - точно. И про всякое.

Отредактировано Alex Brooke (2017-08-21 23:02:42)

+1

6

- Никак не принято, Эмори. Делайте, что хотите, никаких правил нет, - она качает головой и глотает свой виски. Обводит пальцем мокрое пятно на салфетке. Удивительно. Что удивительно: Буковски из уст мистера Мура таким будничным тоном. Слово "гондон". Слово "пизда". Говорит ли он такие слова в обычной жизни. Да не говорит, конечно. Это не его слова - слова Буковски, и всё равно звучит странно. Инородно. Не подходит ему. Это не плохо звучит - просто странно. Как топтать собственные клумбы, вроде того. Как резать собственные работы. Ха-ха. Некрасиво и чем-то завораживает - противоестественностью. - Вот видите, вы уже сами всё придумали. И не стоит, правда. Ничего такого на педсовете произошло, всё в порядке. Я думаю, все уже благополучно забыли о нашем маленьком... споре, - коротко улыбается. - Не переживайте. Моя очередь, так? - и протягивает руку за книгой. - В этом, знаете, и заключается шутка Сеймура: сначала он интерпретирует вас - нас, но в этот раз вас, это вам он книгу дал, потому что вы здесь впервые... я думаю, - она посмеивается, - что вы ему понравились. Ничего такого, само собой. Чисто по-человечески - они же моментально людей прочитывают, бармены. Ну вот, а дальше это уже ваша - наша - задача: интерпретировать, как получится. Не заскучаешь, в общем. Любой ведь смысл уловить можно... особенно когда выпьешь. Вот поэтому он всегда и выглядит таким самодовольным, но вообще он очень славный, вы не обижайтесь, если что.
Это как китайское печенье с предсказаниями - гадание по книгам. Это тоже про знаки. Глупости это всё. Понять бы, к чему это всё. Узнать, к чему идти? Она понятия не имеет. Она топчется на месте. Она есть "сейчас". Ещё есть Клэр, которая была "тогда". И ещё дальше "тогда". Кажется, что по-настоящему всё было только "тогда" - которое было раньше. Жила она то есть. Вперёд шла уверенно. Не стыдно оглядываться. Потом было "тогда", о котором лучше не думать: вырезать из памяти большими ножницами. Об этом нельзя думать без внутреннего дискомфорта. Без потерянности, без злости. Тогда - в том "тогда" всё начало разваливаться. Тогда она развалилась. Не стало её. Стала какая-то другая - тень. Тошно смотреть на фото тех времён: она смотрит и думает, господи, неужели это я. Неужели это я такая жалкая. Посмотри на других, другим не стыдно вспоминать. Они цвели тогда, у них всё было хорошо, и их "сейчас" - закономерное развитие того "тогда". Они были цельными, цельными и остались. Они подросли. Она внутренне сжимается каждый раз, когда думает об этом. Её "сейчас" крохотное, ничтожное, это самое буквальное сейчас, неуловимое, моментальное - вспышка осознанности, пока она прикладывается к стакану и наугад раскрывает книгу. Её "сейчас" переходит в "тогда" мгновенно. По сути, она всегда существует в вязком "тогда". Поэтому мерзко. Поэтому стыдно. Поэтому разбито. Поэтому неприятно вспоминать даже то, что было вчера.
Буковски, впрочем. Ну что можно нагадать по Буковски, когда он на одной странице напивается, а на другой трахается. Чаще всего и вовсе совмещает. Отличные перспективы для скромной учительницы рисования из католической школы. Она видела его фотографии: интересное лицо. В смысле, чтобы рисовать. Но если он не выдумал всех этих женщин, как они добровольно шли с ним в постель - удивительно. Как он мог быть кому-то приятен. Он же старый. Не в смысле, что старость это плохо, или там неопрятность, или ещё что. Она долго прожила с мужчиной старше себя - это всё не имеет значения. Но он был хорош собой. Всё-таки странно. Она бы не легла ни с кем, кто ей неприятен внешне - есть разница между тем, чтобы хотеть человека и хотеть его нарисовать, и между этим ещё тысячи просто красивых лиц. Смазливых. Такое. Чем думали эти женщины. Ему стоило записывать с ними интервью или воровать их дневники вместо того, чтобы писать, как ему в очередной раз не удалось кончить из-за пьянства. Впрочем, текст. Она читает первый попавшийся абзац:
- Одна неувязочка: я всегда любил ходить босиком, а часть стекла от битых бутылок все-таки летела на ковер, и осколки впивались мне в ноги. Это моего доброго доктора тоже бесило — каждую неделю приходилось выковыривать эту гадость, пока в приемной какая-нибудь милая старая дама помирала от рака, — вот я и научился самолично вырезать большие осколки, а тем, что помельче, предоставлял полную свободу действий. Конечно, если ты не слишком навеселе, ты чувствуешь, как они впиваются, и тут же их достаешь. Это лучший вариант. Тотчас же выдергиваешь осколок, кровь бьет тонкой струйкой, как сперма, и ты чувствуешь, как в тебе начинает просыпаться герой — то есть во мне, - и поднимает глаза. - О, - говорит Клэр, закрывает книгу и пьёт ещё: что-то резко во рту пересохло. От чтения вслух, само собой. - Ну ладно.

+1

7

[AVA]https://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2017/07/8c521ec5bdb0ad9204478544b0c5a2da.jpg[/AVA][NIC]Amory Moore[/NIC][STA]Мармеладова[/STA][SGN]
На берегу сидел слепой ребенок,
И моряки вокруг него толпились
[/SGN]- О боже. Это отвратительно, - честно признается Эмори, ненадолго прикрыв рот тыльной стороной ладони. Секунда переживания, в которой отвратительно исключительно все. Он с излишком кривится. - Я все-таки не могу понять, как можно... знаете. Какое в этом удовольствие. Есть же дегустаторы, есть... сомелье... Ад - это ликеро-водочный завод.
Тоже вопрос интерпретации. Все это - вопросы. Пока не ведет, но он некстати вспоминает явление Уильяма народу: тоже такой себе художественный простор. Выдохшийся в бочках спирт называют "долей ангелов" - логично, продукты испарения поднимаются кверху. Что ему, трезвеннику и зануде, делать между двух огней. В Ирландии, где баров больше, чем детских садов, библиотек и школ. Вот они и кооперируются: бары-книжные. Бары с детскими комнатами. Бары, полные преподавателей средних школ. В нем нет никакой творческой свободы, потому что нет никакого творчества, стало быть, допинг ему противопоказан - это как принимать антидепрессанты в отсутствии депрессии, или ложиться под капельницы для профилактических прокапываний. Бессмысленная трата денег, трата времени на преодоление побочных эффектов. Побочных эффектов ему хватает по жизни и так - зачем излишняя нервотрепка. - Вы знаете, он ужасно привлекателен, мисс Бреннан... Клэр. Он же был большой интеллектуал, поразительного ума человек с тончайшим чутьем к языку. Ни одного лишнего слова. Тотализатор, пьянство, все эти... связи, Малер и Стравинский, литература, о которой он пишет, заметьте, почти вся - отвратительная, он так думает, и ему хочется верить, потому что к нему есть доверие - поразительно. Такой ясный ум. Я думаю, это одиночество... своего рода консервация. В самом себе. Он был бесконечно одинок, потому что равных ему никогда не было, - он рассеянно оглядывает стол, перекатывает стакан в ладонях. "Пока не ведет" - это он погорячился, конечно. Сейчас, вероятно, будет второй раунд. - Это какой-то радикально новый этап развития святого, соответствующего веку, в который он живет. Вы любите войну? - был какой-то рассказ... Не могу сейчас вспомнить название, извините. Я не люблю войну, вот и не воюю. Что ему можно возразить? Одной фразой втоптал в землю и Стендаля, и Селина, и Ремарка, и своего любимого Хемингуэя. У него нет уязвимых мест, потому что они все напоказ. Женщины, выпивка. Тела. Человеческие тела, вы когда-нибудь замечали степень подробности тел, которые он показывает в тексте, - его невозможно ударить, и он при этом избивает себя сам.
Он ловит на себе взгляд бармена, снисходительную улыбку, и салютует стаканом обоим - и улыбке, и взгляду.
- Я бы давал его в школах. Честно. Хотя бы в качестве внеклассного чтения, потому что, как видите... извините... мы не укладываемся с американцами в план, и это проблема плана, разумеется, составленного... руководством, я думаю, мне стоило отстаивать свои позиции еще тогда, а не перед вами, - вырезание осколков - это общеирландская проблема. Эмори в курсе: он частый посетитель больниц. - Не слушайте меня, ради бога, я писал выпускную работу... про Беккета в средней школе, - он смущенно замолкает. Ненадолго, впрочем. - Ионеско, и, знаете, Жан Жене... Я сегодня перевыполняю норму по разговорам, мне кажется. Просто в последнее время поговорить удается только о семестровой сертификации, а я ничего не понимаю в музыке... и во французском. Какой от меня толк в этой комиссии. Как хорошо, Клэр, что вы от этого избавлены, я говорю без яда... кто-то в этой школе может заниматься делом, а не бумагами. Я могу работать безо всякой практики. Я никогда и не писал, если быть честным. Мне кажется, вам в этом плане сложнее... Клэр. Если она предложит вам идти в комиссию, никогда не соглашайтесь. Никакая оплата не компенсирует последствия этой бюрократии.. клиника неврозов, например... я, разумеется, сам виноват. Мог бы и отказаться.

+1

8

- Ну, Эмори, - говорит Клэр. - Никто вас не заставляет пить то, что вам не нравится, и никто на вас ничего за это не выльет, я же обещала. Давайте возьмём для вас что-нибудь другое, ну... что ещё пил Буковски. Он и виски разбавлял, а я вам чистый принесла. Водку с "севен-апом"? Хотите? На вкус не так мерзко, то есть вообще не мерзко, но штука очень обманчивая, - она подпирает ладонью подбородок и чуть склоняет голову набок, - легко пропустить момент, когда пора было остановиться, знаете.
Честность - это важно.
- Я, - говорит Клэр, - не очень в этом разбираюсь. В литературе. Само собой. Но насчёт ясного ума - это правда. Знаете, что мне в нём нравится? В Буковски. Он не говорит ничего лишнего, он, по сути, много повторяется - эта его рутина вечная с выпивкой, сексом, похмельем - ну, вы знаете, читали; так вот, он оставляет простор... О чём я хочу сказать: он описывает не так много вещей, но при этом его мир не узок. Как заходишь в комнату, и он её показывает, но при этом существует не только эта его комната, не только эти люди, а целый Лос-Анджелес вокруг, за её пределами. Об этом не забываешь, поэтому его комфортно читать. Он лаконичен, потому что оставляет читателю свободу додумать остальное... не знаю, как правильно выразиться. Вы понимаете, о чём я? Всё-таки слова не моя специальность, извините. И так вот много сказала лишнего, наверное, - она допивает свой виски и беззвучно ставит стакан на стол.
Вынимает осколки. Это правда. Это не знак - это факт. Озвучивание очевидного. Тем она и занимается: самые крупные кое-как вынимает сама, а на мелкие махнула рукой и ходит так. Хромая, морщась. Потом бьёт ещё бутылки и снова наступает. Ноги с виду здоровы - и стеклянная крошка внутри. Беспокоит. Более того - это как нажраться стекловаты. Перепутать с сахарной. Тут никакой хирург не вынет осколки - она обращалась за помощью, надеялась, бессознательно то есть, потому что напрямую, само собой, не просила: Стюарт не справился. Бедный Стюарт, как она его измучила. Самой умения и сил вытащить мелкое стекло не хватает - глубоко вошло. Что касается стекловаты - проще отрезать себе язык, чем что-то предпринимать. Вот она и глушит боль алкоголем. Вот она и хромает, как получается. Может быть, стекло врастёт в неё, если достаточно долго не обращать на него внимания. Может быть, со временем она перестанет чувствовать вообще - привыкнет. Другой вариант: оно воспалится и выйдет само собой: с кровью, гноем, рвотой. Как угодно. Рано или поздно. Ей без разницы, в принципе. Раны относительно чисты и сухи, почти не подтекают. Можно протереть их виски. Можно принять виски внутрь. Всё едино.
- Вы знаете, Эмори, - задумчиво. - Я тут вспомнила. Нам ведь всё равно уже нельзя понижать градус. Так вот. Хотите, возьмём саузерн комфорт? С лимонадом, или там с минералкой. Не так мерзко, как чистый виски... мне Сеймур как-то смешивал такое. И книгу дал. Естественно. Не знаю, читали ли вы, но вы, наверное, всё читали... там про женщину. Тоже вроде как у Буковски: выпивка, секс, всё такое, но без его свободы. Понимаете? Там сплошь действия. От первого лица. И никаких при этом внутренних переживаний, ничего такого, никаких мыслей и рассуждений. Мы просто зрители. Там героиня - продавщица в супермаркете. Кажется, север Шотландии. Она молода и, знаете, у неё такая деталь интересная во внешности... кажется, только она и упоминается... колено с блёстками, - короткая улыбка. - Её бойфренд-писатель убивает себя под Рождество. Оставляет ей подарки, кое-какое наследство, и просит в последнем письме опубликовать его роман. Она отправляет его издателю, но под своим именем - не имея никакого понятия о литературе. Она его даже не прочла, кажется. Она получает гонорар. О смерти бойфренда не говорит никому - говорит, мол он ушёл. Такая двусмысленность, - взмахивает неловко рукой. Изломанно. Буквально - её правое запястье толком не работает, боль отдаётся в локте. Бессмысленное переутомление - туннельный синдром. Она носит эластичный бинт по шестнадцать часов в сутки. Хорошо, что стакан может пока держать без фиксации. Хорошо, что стакан можно держать и левой. Бинт, впрочем, лежит в сумке и терпеливо ждёт своего часа. - И вот она получает эти деньги и натурально прожигает жизнь. На период, пока деньги есть, само собой. И там описывается эта рутина: вот она красит ногти и, я не знаю, бреет ноги, ходит на вечеринки, слушает записанную для неё тем бойфрендом музыку, курит "силк кат"... чудное название, правда? - и подкуривает их золочёной зажигалкой из тех рождественских подарков, и пьёт свой саузерн комфорт с лимонадом... это я к чему рассказываю, Эмори. Вы извините, что пересказываю, если вы читали. Я не думаю, что мне сложнее. Или что мне легче. В какой-то степени такое совмещение проще, знаете - не приходится выбирать. Раньше я была... в свободном полёте, - Клэр кривит угол рта. - Теперь ещё и преподаю, сколько... два года уже. Многие так живут, не на что жаловаться. Многие только преподают - как вы. Ну, кому что больше по душе, - она взмахивает рукой снова: помимо прочего, здесь ещё и висит одна из её работ. Старая - до того, как всё испортилось. Когда она была уверена в себе и своих работах - теперь она и в старых не уверена, но не в её власти снять её со стены. Неизвестно, как она вообще здесь оказалась. Сеймур знает, что она - это она. Она знает, что он знает. Они об этом никогда не говорили, впрочем. Может, поэтому к ней здесь особое отношение. Ей кажется, что оно особое - она всё-таки тщеславна. - К чему я всё это так долго говорю, Эмори: вам никогда не казалось, что вы занимаетесь не тем, чем могли бы? Чем должны? Не своё место занимаете? По ложному пути идёте? Такое чувство. Так что я не знаю, насколько оно сложнее или легче, если честно.

Отредактировано Claire Brennan (2017-08-23 11:49:32)

+1

9

[AVA]https://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2017/07/8c521ec5bdb0ad9204478544b0c5a2da.jpg[/AVA][NIC]Amory Moore[/NIC][STA]Мармеладова[/STA][SGN]
На берегу сидел слепой ребенок,
И моряки вокруг него толпились
[/SGN]Как легко люди лавируют в собственных предпочтениях, когда они, эти предпочтения, есть. Он был рад, обнаружив Беккета. И прочих. В самом деле - какое-то поразительное ощущение легкости и могущества, такое, от которого становится неловко, потому что это непривычно и непривычием своим постыдно. Обладание. Человек не должен обладать, человек - созерцатель. Так он думает, Эмори, все свои двадцать шесть лет, что занимается собиранием сокровищ. Воровато и всегда с оглядкой через плечо - не дай бог кто заметит. Не дай бог кто поймает за руку. Тогда он сгорит от стыда. Стыд - категория превалирующая, универсальная валюта.
Он приехал из Килларни налегке - с двумя сумками. Домовладелица очень удивилась. Мама снарядила больше, естественно, но половину он бессовестно забыл в вагоне, предусмотрительно перебрав на предмет документов, еще что-то оставил на автобусной станции, сидящей у вокзала бездомной подарил мамин пирог. Естественно, мама, в Килкенни же никто не печет пирогов, - ей, наверное, не понравилось - кислые молодые яблоки и пресное ржаное тесто. Она все равно его поблагодарила, эта бездомная, и он решил, что это добрый знак. И шел дальше спокойнее и легче, хотя кроме сумок по-нищенски волок с собой свой скрипучий и убогий сокровищный воз: "сокровище", разумеется, от слова "кровь", - все, что не пахнет больницей и все, что не пахнет домашней лавандой, все, что не пахнет университетскими коридорами, все, что не требует обсуждения, разговоров, вообще вряд ли вербализуемо, вряд ли способно быть проговоренным - редкая категория вещей. То, из чего состоят нормальные люди; то, из чего ему приходится строить себя, как инвалиду строгать самому себе деревянную ногу, как принимать инсулин, потому что у тебя его, инсулина, недостаточно. Простые вещи. Что-то тогда серьезно, химически изменилось в нем в Трали - естественно, в Трали, потому что все происходит в Трали, не в Киллорглине же всему происходить, - он вышел в больничный двор и опустел. Это было своего рода божье благословение - снег, который все вымыл и оставил его полым. Теперь у него всегда есть выбор, и перед лицом выбора он всегда потерян. Водка или виски? Все одно одинаково мерзко, что шампанское, что херес, что вино, но он привык принимать лекарства, стало быть - может терпеть и, стало быть, возможности иметь предпочтения лишен. Никаких предпочтений - он безропотен, ему безразлично, чем лечиться. Оно все равно никогда не помогает, почему бы не поэкспериментировать. Сокровищница топорщится бесполезием от чистого постельного белья до кинематографа французской новой волны. Прочее - системы проблем и системы систем проблем, время от времени дозволяющие ему своровать и заткнуть себе за пазуху что-нибудь еще. Поэтому он отвечает: - Все в порядке, Клэр. Виски так виски, - делает еще глоток, который дается легче, и добавляет: - Я не люблю сладких напитков.
Легко пропустить такой момент. Это правда. Как-то раз в трагическом порыве мама отправилась к иеговистам... это очень долгая и очень неинтересная история.
- Вы же понимаете, Клэр, что человек, которому не интересно ничего, или человек, который во всех плюет, чрезвычайно интересен тем, в кого он плюет, - человек должен созерцать, а не обладать. Созерцать, а не обладать. Он преподаватель. Филолог. Он вообще не расположен к обладанию чем бы то ни было, кроме грустных глаз и сведенного желудка. Впрочем, - Он недосягаем. И он отвратителен, я думаю... не то чтобы какой-то человек был мне отвратителен, не подумайте дурно, но все действительно видно. Я понимаю, о чем вы. Еще одно открытое окно.
Он не читал книгу - не читал ни одну из его книг, - не Буковски, естественно, - они еще формально не расстались, когда она поступила в университет, Эмили, и ему периодически приходили новостные сводки. О резиденциях, в частности - тогда как раз раздали свежие гранты, которые Тринити зажимали уже два года, а в Эдинбурге разбрасывали каждый год пачками. Об Уорнере он послушал порядком; послушал и о прочих малопонятных узкоспециализированных теоретиках гэльского шотландского и фонетики англо-шотландского - все, как один, серые лицом, но чрезвычайно воодушевленные. Теперь она преподает вместе с ними - он видел фотографии в сети. Уже побледнела. Уже вдохновлена. И слава богу. С тех пор же, к слову, он знает целых двух Уильямов Уокеров: один - закончивший эдинбургский университет президент Никарагуа. Мертвый, к сожалению, но не всем же быть живыми. - Подождите, пожалуйста... вы хотите сказать, что занимаете чужое место, Клэр, - мягко переспрашивает он, подперев лицо ладонью и уставившись куда-то в книгу. - А кто тогда занимает ваше? Вы не встречали этого человека? Не подумайте, что я очень самовлюбленный человек, но все-таки, мне кажется, много вещей можно решить... словами. Следует задавать правильные вопросы... когда я только приехал, вы знаете... я живу прямо напротив школы, но в первый же день мне повезло заблудиться в двух улицах, и знаете, скольких хороших людей я здесь встретил... которые довели меня почти до ворот. У вас еще есть время узнать, куда идти... много времени... Клэр. Я так думаю.

+1

10

Предположим, однажды утром ты просыпаешься рано - раннее утро, как известно, лучшее время суток - с достаточно ясной головой, чтобы что-то соображать. Предположим, это твой выходной и тебе никуда не надо идти. Предположим, ты в кои-то веки с удивлением обнаруживаешь, что не чувствуешь себя тяжёлой, тупой и застывшей, что твоя голова легка и мысли текут спокойно, что тебе не хочется рыдать от самого факта, что ты вообще проснулась и за окнами новый день. Предположим, ты нечаянно поймала редкое чувство внутреннего покоя дольше, чем на пять минут, и как-то умудрилась закрепиться в этой точке - ровно по центру груди, очень осторожно, раскинув руки в стороны, как канатоходец. Предположим, ты даже позволяешь себе несколько расслабиться.
Предположим, что всё достаточно сносно для того, чтобы в тебе возникло желание поработать: собственное, внутреннее, не напускное. Не то, которым ты себя заставляешь и наказываешь - здоровое. Предположим, это даже можно назвать отблеском былого вдохновения. Силы. Вот так удачно сложились обстоятельства.
И вот ты очень осторожно, чтобы не спугнуть, встаёшь, выкуриваешь первую сигарету, варишь себе кофе. Удивляешься внутренне, не приснилось ли это чувство. Оно, впрочем, так от тебя далеко, что уже и не снится. И ты как-то робко садишься за холст. Ну, или за стол перед листом бумаги. Это не важно. Сидишь минут пять в ужасе перед миллионами открывающихся возможностей - в ступоре, но в этот раз решаешь обойтись без обычной дозы алкоголя, чтобы перешагнуть страх. Откладываешь её на потом - слишком ценна ясная голова. Слишком редка. И вот ты берёшь в руки карандаш или что угодно и начинаешь. И всё, кажется, идёт хорошо ещё пару часов. С семи, предположим, до девяти. Отходишь перекурить, чтобы глаза отдохнули, варишь ещё кофе. Смотришь на наброски как-то искоса: нет, нормально, и правда неплохие. И ты снова собираешься с духом и начинаешь уже всерьёз. Тебя переполняет эйфория. Ты чувствуешь себя лёгкой, как воздушный шар, и рука почти не болит, и ты думаешь - вот оно, вернулось, наконец-то, каким-то чудом. Потом, к середине дня, ты устаёшь. Начинает ныть застуженное несколько лет назад плечо: оно всегда ноет, когда слишком долго не разминаешься. Начинает ныть запястье. С глазами тоже не очень - со взглядом. Это странно, это не объяснить. Ты решаешь немного отдохнуть. Куришь, скажем, снова. Варишь ещё кофе. Отходишь в магазин за яблоками - удивляешься, как высоко поднялся уже день, и как солнце уже давно вытопило, прогнало из углов утренние тени. Утренний покой. И вот ты возвращаешься и снова садишься за работу, и вдруг видишь, что всё не то. Ты думаешь - глаз замылился. Ладно. Пытаешься исправить - делаешь ещё хуже. Пытаешься вспомнить точку, когда было ещё хорошо. Тебя начинает точить тоска. Подступает тяжесть - обнимает очень мягко, почти незаметно. Ты решаешь начать заново. Теперь всё идет не так с самого начала. Ты не веришь своим глазам и рукам: всё ведь так хорошо начиналось. Такое хорошее было утро. И это чувство - его ни с чем не спутаешь, когда ты тихо сидишь внутри себя и смотришь наружу, и ты спокойна, и ничего тебя не мучает. Редкое твоё равновесие - лучшее, что бывает. И оно ещё там, внутри - тенью. Ты чувствуешь. Ты можешь взять это в руки - ты пытаешься взять себя в руки. Но всё идёт не так. Спугнула что-то. Ты пытаешься снова и снова, пока не выбиваешься из сил. Тебя придавливает отчаянием. Тебе тяжело дышать. Возможно, ты даже плачешь. Возможно, тебя охватывает бессильная ярость и ты уничтожаешь всё, что сделала за день. Это в лучшем случае - чаще уничтожаешь вообще всё, что попадается под руку. Всегда есть, что уничтожить - даже странно. Тебе следовало бы успокоиться и попробовать ещё раз, ты это знаешь, и ты знаешь, что ничего не получается сразу, это нормальный процесс, но ты уже не можешь остановиться. Это чувство - оно ещё внутри, но оно бесплодно. Ты бесплодна. Ты понимаешь это. Это не даёт тебе покоя и ты мечешься по квартире и куришь одну за другой, пытаешься отвлечься, вдохновиться, снова нащупать нужное - но всё не то.
И ты ложишься спать раздавленная, грязная, растрёпанная, зарёванная, тупая, оцепенелая - до следующего раза, если он когда-нибудь будет. Когда получится выдохнуть в следующий раз.
По крайней мере, - думает Клэр. По крайней мере, я ещё куда-то хожу и с кем-то разговариваю. Заставляю себя. Если на это ещё есть силы, значит, может, и на работу найдутся. Вернутся. Может быть. Она ведь могла бы просто сутками лежать дома - здесь, по крайней мере, точно не допустишь никаких промахов. Лежи себе и разлагайся и ненавидь себя. Иногда можно орать. Лучше, конечно, про себя, а то у соседей маленький ребёнок.
Клэр кивает Сеймуру - когда народу мало, он выполняет и функции официанта. Выпить необходимо жизненно, и Сеймур повторяет виски. Первая порция снимает головную боль. Вторая - освобождает мысли и развязывает язык. Третья настраивает на благостный лад. Любвеобильный. После пятой она начинает плакать. А дальше посмотрим.
- О нет, - говорит Клэр. - Я не хочу сказать, что занимаю чужое место. Я так не думаю в принципе - про чужое место. Места хватит на всех, знаете. Я думаю: может, я не на своём месте. Понимаете разницу? Быть не на своём месте не значит занимать чьё-то чужое. Никто не страдает от того, кто я и где я. Страдаю... - морщит рот, - только я. Пожалуй. Если можно употребить это слово. Я ничего другого больше и не хочу делать. И не умею, собственно - всю жизнь только одним и занималась. Проблема в том, что я не могу, - пожимает плечами. - Вот и всё. Это началось не сейчас - то есть закончилось. Раньше я могла, а теперь нет. По разным причинам… Зачем всё это время, если оно заведомо будет потрачено впустую - скорее всего. Вы меня извините, Эмори. Вам эта вся информация, конечно же, ни к чему. Я об этом обычно не разговариваю.

Отредактировано Claire Brennan (2017-08-27 08:15:26)

+1

11

[AVA]https://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2017/07/8c521ec5bdb0ad9204478544b0c5a2da.jpg[/AVA][NIC]Amory Moore[/NIC][STA]Мармеладова[/STA][SGN]
На берегу сидел слепой ребенок,
И моряки вокруг него толпились
[/SGN]Здесь нет ничего безобразного - в смысле, в мире. Кроме ненависти. Которая прикидывается безобразной, чтобы никто не раскопал, какая бесконечная грусть лежит в ее основании. Он нерелигиозен - в стране церквей и священников, - он читает книги (это все, что он может - читать книги. Созерцает без обладания, практически бессмысленно, теоретически - да все здесь теоретически, что уж тут рассуждать, - здесь мысль кончается и приходит скобка). Много книг. Ладно, прилично книг. Не так уж и много. Самые злые и оскаленные зубами с кровью прячут за собой такую тоску, какой никогда не видели ни декаденты, ни романтики, ни импрессионисты. Мальчики со Стендалем и мальчики с семьями, которые страшно не прокормить, мальчики, которым страшно умирать, мальчики, которым уже ничего не страшно. Ему говорить об этом просто - он много что видел. Чтобы набраться жизненного опыта, необязательно идти пешком в Барселону. Достаточно с полжизни полежать в государственных больницах. Все равны перед болью. Некоторые равнее - кто смог приплатить. Остальные кооперируются в сообщества по интересам. Зуд, сукровица, ксероз, отеки, пятна на простынях - аллергологическое отделение, местный лепрозорий. - Я несу слишком много хуйни, - говорил ему парень с оплывшим от диатеза лицом: мокнущая язва от углов губ до крыльев носа. Мешки под глазами, теплые поясничные пояса из чьей-нибудь колючей злобной шерсти, белая кожа, очереди у кулеров - это нефрология проснулась после тихого часа. Строго определенное кастовое деление. Индия. Еврейская диаспора - каждая по-своему очаровательна. Лет в восемь в эндокринологии он пытался подружиться с девочкой, с которой вместе ходил на процедуры - девочка дала ему подзатыльник и до конца выписки отбирала столовскую еду. Вся ненависть и вся грусть - тоже чьи-то сокровища. Нельзя позволять себе быть похожим на кого-то, потому что это оскорбительно. Для других, естественно. Аманда сообразительна и цинична, как медсестра. Прочим он помогает советом - если может, - предварительно встав в позу у окна: в первый раз такое слышу. Мне так жаль. Мне так жаль, со мной такого не бывало, но я попробую вообразить - "вообразить", в конце концов, это то, чем он занимается с малолетства.
Как завоевывать друзей и оказывать влияние на санитарок?
1. Привет. Ты не подскажешь, где здесь уборная? Я впервые в больнице, мне как-то неловко.
2. А какие мне будут делать уколы?
3. А какие тебе делают уколы?
4. Господи. Бедолага. Тебе так больно, наверное. У меня здесь есть печенье без сахара - тебе наверное можно. Будешь?
5. Меня, кстати, зовут Эмори. А тебя?
Это, сказала однажды Шелби, лицемерие. Он не понял, она не объяснила. Тоска, злость, болезнь - все одно. Поддается лечению или не поддается - как ты можешь говорить, что твоя трактовка De Profundis верна, если ты не был рожден в тысяча восемьсот пятьдесят четвертом году от Уильяма и Джейн Уайльдов, не учился в Тринити в девятнадцатом веке, не сидел полтора года в Рединге и никогда не был оболган отцом собственного любовника, что уж говорить о мелочах, - болит или не болит, где мера измерения боли? Обмерить линейкой все чужие и свои места, взвесить холсты, проверить напряжение в голове - выдать результат в вольтах. Привет, ты не подскажешь, где здесь школа Лорето? Я впервые в Килкенни, мне как-то неловко. А сколько мне дадут часов? А сколько тебе дадут часов? Бедняга, ты же не укладываешься в курс. У меня есть <пропагандистский спич об упадке педагогической науки> - будешь слушать? Тебе придется, это же педсовет. Меня зовут Эмори, к слову. А тебя? Очень приятно, что мы знакомимся. Теперь расскажи мне все, потому что я лицемер. Я люблю сравнивать. Я учу шестнадцатилетних - каждый из них злится и грустит так, как не злился и не грустил до них никто. Вообще. За всю историю существования человечества. Почему ты думаешь, что ты хуже? В чем измеряется "хуже"? В килограммах или в  амперах? Обожаю цифры. Цифры - это то, зачем я живу. Если бы не было цифр, я давно уже повесился бы на ближайшей букве. Любой. "К", скажем. Или "А" - первая буква алфавита.
Он видел, как расхаживают паралитиков, к слову. Им больно и они кричат. И они ничего не хотят. Некоторые молчат - такие сдаются раньше всех. Это к чему, собственно? Ни к чему. Просто. Вспомнилось.
- Вы сегодня услышали много того, о чем мне говорить не стоило... спасибо, - он непродолжительно смотрит в стакан. Самочувствие - нормальное. В голове относительно ясно. Стало быть, можно продолжать. - Если вам неудобно... считайте, что просто возвращаете мне долг. Как давно это происходит? Давайте попробуем разобраться, Клэр. Знаете, как происходят... простите, я просто... это не очень важно... знаете, почему с людьми бывают астматические приступы? Бронхоспазмы? Когда дыхание не проходит. Оно начинается здесь, в груди, но ощущается чуть выше. Я не знаю, верите вы в это или нет, но я пока не видел ни одной причины не верить, - он укладывает руку на горло. - Я работал в начальной школе. Провинциальной. Это довольно страшно - смотреть, как все начинается. Обычные семьи и обычные дети своих обычных родителей. Я видел их в классе и видел, как их встречают после школы. Пока им все приятно и интересно, и они хотят рассказать маме, или папе, или кому-то еще, кто их встречает, и получают в ответ просьбу замолчать. Потому что мама, папа, они устали после работы и хотят подумать о своем, потому что их раздражают собственные дети, - дети поднимают плач, в ответ - очередное "заткнись". Оно все рвется наружу вот здесь, - чуть ниже ключиц. - Вскоре начинают работать условные рефлексы. Оно поднимается, получает просьбу... приказ о молчании и застревает, как рыбная кость. Подступает новое и встает в очередь. Представляете, сколько там невысказанного - от самой грудной клетки. Из этой ловушки можно все-таки выйти, Клэр, им - можно, потому что мама и папа не всегда рядом. Потому что есть школа, где среди педагогического состава хотя бы четверть не скажет им заткнуться. Потому что потом они уедут - большинство из них, - хотя бы в соседний дом или в соседний район. И можно будет перестать молчать, если эту эстафету не примут мужья и жены. А если замолчать просят не снаружи, а изнутри - это большая беда, Клэр. От этого никуда не деться. Я не знаю, кто роняет это зерно, и суть человеческая такова, что в ней лучше всего произрастает самоуничижение. Ненависть к собственным рукам или собственному голосу. Нельзя позволять ему выходить наружу - и оно, - ладонь смыкается на горле. Он смотрит поверх очков. - Сжимается в спазме. Целиком. Тело больше не может жить без соответствия своим внутренностям. Нужно очень долго не говорить, очень долго внимать просьбам о молчании, чтобы все перекрыло. Вы, должно быть, не замечали... простите, Клэр, но вы выглядите как человек, который терпит. Я не в том статусе, чтобы делать такие выводы, но... знаете... что такое "характеризация". Конечно. Мне нельзя было оставаться с ними после уроков, естественно, дольше положенных сроков, поэтому никаких разговоров не происходило. Но вам необходимо кровопускание... не воспринимайте это, пожалуйста, буквально, потому что я знаю тех, кто воспримет, и я не хочу этому потворствовать, - необходимо выпускать. Разжимать это. Открывать рот. Вытаскивать из себя. У каждого могут быть свои причины просить кого-то молчать... я это понимаю. Бывают гиперактивные дети. Сложно обеспечивать семью и не уставать при этом на работе, - все, чего хочется - тишины, а не болтовни. Но ребенку это безразлично. Любое "заткнись" для ребенка - маркер незаинтересованности. Нелюбви. Своей ненужности и своей бессмысленности. Он усваивает это как само собой разумеющееся и ведет так себя с самим собой до конца жизни, если ему не повезет. Больно - следует заткнуться. Страшно - следует заткнуться. Хочется разозлиться, но надо молчать. Раскрывайте грудь и слушайте каждый свой звук, и любите его, как своего ребенка, Клэр - вы же не будете бить ребенка, вы, именно вы, вы не будете заставлять его молчать, если ему больно, страшно или злобно. Проявите к себе интерес... посмотрите на себя внимательнее. Послушайте, что вы хотели сказать все это время. Даже если вам кажется, что это... впустую. Вам говорили заткнуться, но вы же лучше этого.... посмотрите на себя, Клэр. Я не знаю, как вам это объяснить, вы не сможете увидеть. Вы не можете увидеть себя живую, зеркало - это не совсем то, что нужно, фотографии - тем более. Вы просто усвоили то, что вам говорили. Все недостаточно хорошо и недостаточно живо. Я понимаю это. Но вам не нужно себя винить. Пожалуйста, не нужно. Этим вы загоняете себя в еще один угол.

+1

12

Чаще всего она просыпается уже уставшей. Похмельной, естественно. Три чашки крепкого кофе и всё равно мысли лежат мёрзлым - или плавленым, в зависимости от погоды - комом в голове. Постоянная вялость, помноженная на раздражение. Румянец, потому что она периодически отлучается в уборную и хлещет себя по щекам - от естественного не осталось и следа. От здорового. Всё по принуждению. Держать себя в руках - по принуждению. Бесконечное жужжание голосов в учительской - ей хочется подскочить и отхлестать по щекам и своих драгоценных коллег ДА КОГДА ВЫ УЖЕ ЗАТКНЁТЕСЬ, но она морщит лоб, плотнее смыкает губы и погружается в стопку эссе. Она рассыпается на части. Алкоголь - клей. Топливо. Надо как-то держать себя в форме, форма, ДУМАЙ О ФОРМЕ всегда думай о форме - о композиции. Держи лицо - всегда. Потому что люди смотрят. Дети, в первую очередь. Все эти девочки верят ей - нужно думать о форме и подавать пример. Она говорит об объективных вещах - собственное соответствие не при чём. Несоответствие. Усталые утра, дни, вечера, ночи. Сезоны усталые. Года уже - волочатся за ней. Вот что значит - влачить существование. Тащиться кое-как и постоянно бить себя по лицу и куда придётся. На ней нет живого места. Лучше бить по костям - кости резонируют болью, дольше напоминают о том, что сознание должно быть ясным. Она и сама не всегда понимает, о чём говорит. Это всё большой обман. Гадкий. Это всё рыдания, застрявшие в горле - вот там, где он показал, и сидят примерно. И в груди. Это не невысказанное. Она только и делает, кажется, что вываливает дурное. От неё несёт дурным - и как только можно терпеть её присутствие. Слова её вязкие, лепет жалкий, заплетающийся язык, заплутавший. Руки её слабые - в самом прямом смысле неспособные удержать даже карандаш без фиксации. Это тоже о форме. Будь в форме. Переноси форму на лист. Она расползается по швам, как старое тряпьё - неужели не видно. Никакая даже злость уже не поможет. Никакая аутоагрессия. Тем более, агрессия, нацеленная на окружающих.
Она подпирает свою тяжёлую тупую голову ладонью и долго на него смотрит - лишь бы не терять форму. Потом опускает глаза в стакан. Потом поднимает стакан и глотает свой виски - растерянно. Она плохо делает вид, что всё нормально. Вероятно, она даже упивается страданиями - в какой-то мере. Во всех смыслах. Легла на дно и лежит. На холодную землю. Неужели это так очевидно? Или это Уилл что-то донёс? А что такого она говорила Уиллу. К чему Уиллу вообще её с кем-то обсуждать. Странно. Может, она думает слишком громко. Может, от неё слишком очевидно несёт бессилием. Она не слишком прячется, но форму ведь держит. Кое-как, но держит. Невысказанное. Она только и делает, что пускает себе кровь, кажется. Неужели не видно. Её никто никогда не затыкал - в детстве то есть. Что тут невысказанного. Когда её любили, она знала, что её любили. Она знает и сейчас, что её любят - с семьёй ей повезло. Как вообще можно кому-то об этом говорить. Как можно говорить об этом словами и вслух. Что поменяется-то от этих слов. Останутся валяться под столом, и потом Сеймур, когда паб закроется, сметёт их вместе с мусором на полу, и выбросит. Ей не станет легче, если она скажет это вслух, ничего от этого не изменится. Испортит только всем настроение окончательно. Никто не любит нытиков. Страдальцев вечных никто не любит. Это она понимает: они невыносимы. Она невыносима, потому что она сама такая. Люди-чёрные дыры, которые слишком много жрут. Проглатывают всё сочувствие, симпатию, любовь даже - а толку никакого. Никакого насыщения и спокойствия. Всё зря. Только мечешься потом ещё хуже. В некоторые вещи и вовсе невозможно поверить. С чего вдруг, например, полузнакомый человек, с которым они до этого едва здоровались в учительской, толкает ей душеспасительные речи. Хорошие, конечно, добрые, трогательные - трогающие, но к чему. Некоторых, впрочем, от алкоголя пробивает на откровенные разговоры. Это она тоже понимает. Ничего страшного в этом нет. Горло перехватывает - как бы нечаянно не заплакать. От её глаз и так уже ничего не осталось: нельзя им верить. Слуху собственному тоже верить нельзя. Рукам - линия неуверенная, и всё не то. Рту, который говорит не то, и вообще... и вообще. Она глубоко вздыхает.
- Я всё это понимаю, Эмори. Это всё правильные вещи вы говорите, и вы проницательный человек, наверное - в смысле, кое в чём вы правы, наверное, к чему лукавить, я испытываю некоторые... трудности... я, впрочем, сама же только что сказала... это не важно... но вы меня, конечно, извините... вам зачем это всё слушать? Этого я не понимаю. Это же, ну... мои проблемы, не ваши, - пожимает плечом. - Вы не подумайте, что я вас... как это называется... отталкиваю? Я правда думаю, что вы хороший и отзывчивый человек, я благодарна за сочувствие и ценю ваш порыв, но всё-таки, не знаю... как-то это странно. Я же вам никто. Зачем вам эта благотворительность - у вас и своих проблем хватает наверняка. Неужели я так... - криво улыбается поверх края стакана, - очевидно жалко выгляжу, мистер Мур? Эмори. Настолько, что вы решили своим временем и настроением пожертвовать. Это как-то неловко. Некрасиво с моей стороны, извините. Зачем вам принимать эту всю... грязь на себя.

Отредактировано Claire Brennan (2017-08-30 17:39:32)

+1

13

[AVA]https://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2017/07/8c521ec5bdb0ad9204478544b0c5a2da.jpg[/AVA][NIC]Amory Moore[/NIC][STA]Мармеладова[/STA][SGN]
На берегу сидел слепой ребенок,
И моряки вокруг него толпились
[/SGN]А в шестнадцать с ним случился кризис среднего возраста.
Этого стоило бы ожидать от человека, который с рождения ведет себя как чья угодно пожилая соседка, так что никто особенно не удивился. Шестнадцать - то же самое, что происходит сейчас. С ними. Родители как родители, никаких хиппи, никаких лоботрясов, революционеров, никого, хотя бы близко похожего на человека, имеющего собственное мнение. Тем не менее, не стоит воспринимать всерьез тридцатилетних. Они могли бы намучиться со всей этой дрянью еще до совершеннолетия, но почему-то не решились. Он смог и теперь не видит смысла понапрасну тратить время. Оно происходило так: он приходил из школы, занимался учебой, уроки, экзамены, книги, потом Шелби - полтора часа на все заданное, казенные полчаса на "свежий воздух, полезный для здоровья" - кресло на заднем дворе, все время сырое и с пауками в подлокотнике, - ужин, душ, книга, кровать, до половины третьего - лицом в стену, подробный осмотр самого себя на предмет фатального. По весне - рецидивы бронхита: он умрет от пневмонии, он умрет от эмфиземы, от онкологии, от астмы, он умрет от них прямо сейчас. Или нет. Или у него скрипит колено, ему шестнадцать - и у него скрипит колено, что будет, когда он умрет? От больного колена? Может быть, это рак костей, или артрит, или он умудрился что-нибудь себе сломать и не заметить, что это? Пролежни, - простынь смялась, залом отпечатался на спине, - болит голова. Это энцефалит, он однажды лежал с энцефалитиком, а потом энцефалитик умер, и привезли мальчика с менингитом, а потом увезли в реанимацию и не привозили обратно, менингит - это тоже больная голова, может быть, у него менингит? У него точно менингит, лоб горит, и буквы путаются друг с другом, ему неохота умирать, умирать - это значит, в доме снова будет скандал. Мама наверняка страшно на него разозлится - столько денег вливать в лечение, чтобы он внезапно взял и умер, у него в семье трое детей, и Тимоти еще немногим старше, и пока еще живет в своей комнате, ему шестнадцать, и он мог бы работать, но он лежит дома и умирает от менингита, от энцефалита, от артрита и эмфиземы, а когда он умрет, ничего больше не будет, и он даже не успеет дочитать ту библиотечную полку, и все будет идти так, как обычно, только он будет мертвый, а они будут живые, и что тогда? В чем для него, лично для него смысл всего этого, если он умрет?
В семнадцать кризис скоропостижно кончился. Но он запомнил. Накрепко. Шестнадцать - это смертельно. Все его девочки. Странное слово. "Девочки". Он к ним никакого отношения не имеет. В следующем году, возможно, он не будет иметь отношения вообще ни к чему. Он уже все придумал: с затаенным предвкушением ребенка, которого через два дня повезут к бабке в соседний город. Он напишет заявление. Два дня до отъезда просидит дома - желательно, чтобы шел дождь, это будет приятнее, чем просто лежать на полу в гостиной, пока в окна светит солнце, - неторопливо собирая свои немногочисленные вещи, отдаст Бротиган цветы, сдаст дом и сдаст ключи, перед отъездом в Дублин позвонит матери и все скажет. Или ничего не скажет. Ему двадцать шесть. Он все ей скажет, иначе она будет нервничать... мало ли, что она может сотворить, может быть, она объявит его в розыск, - не объявит. Ладно, он ей позвонит и все расскажет... но точно бросит трубку, когда она начнет его переубеждать, и даже, может быть, вообще ее выключит - невиданное, конечно, кино. Выключит хотя бы звук. Больше его здесь не будет. Будет Аманда - ее бедная мать, зашивающаяся на трех работах, и отец, целыми днями недвижимо сидящий в кресле напротив телевизора, будет Николь и будут ее изуродованные руки, ноги, живот, она говорила, что есть на животе, но он не стал смотреть, будет Клэр, страдающая от пустоты. Тара нарожает детей - как и принято. Кто-то уйдет в монахини. Кто-то - в библиотекари, кто-то - в проститутки. Через четыре года им будет двадцать, а ему будет нисколько. Скорее всего - судя по прогнозам. До возраста кризисов он просто не доживет. И эта мысль приносит ему некоторое облегчение.
По лицу ползет красным.
СКВ: Системная красная волчанка. Эмори берется за щеки и некоторое время смотрит в стол. Медицинские сериалы, к слову, ему неинтересны. Он как-то раз включил телевизор. Как-то другой раз включил телевизор. Посмотрел что-то про путешествия во времени - хорошо. По-доброму. Но терпения не хватило. - Извините, Клэр, я, конечно, лезу не в свое дело, - бормочет он, перечитывая буквы на переплете. Два друга - Хэм да Бук. Один ценил другого высочайше. Ни на одного не хватает времени. Боже, храни учебные планы. Боже, храни невежество и бескультурие. Можно как-то ускорить приход катаракты? Это в данный момент было бы очень кстати. - Я не собирался... я не... у меня нет проблем, никаких... Вы не выглядите жалко, вы хорошо выглядите, мисс Бреннан, я имею в виду...
Он глубоко вздыхает и допивает стакан залпом. В стакане было прилично. Теперь прилично в нем: где-то убыло, где-то прибыло. Философия Бротиган усваивается на отлично вместе со спиртом и социально неприемлемой навязчивостью. Доброго вечера.
- Так нельзя. Так думать нельзя, это бесчеловечно... простите, мисс Бреннан, но вы спросили... и я отвечаю, нет ваших проблем и нет моих... если есть проблемы, они не имеют принадлежности, только нужду в том, чтобы быть решенными... Я ничем не жертвую, расценивать это так не стоит. Я педагог, мисс Бреннан, как бы странно ни звучало это заявление в такой обстановке. Решать чужие проблемы - это моя задача. Я здесь... в смысле, в этом городе, в этой школе, но и здесь, именно здесь, - потому что так было всегда. Но вы можете считать, что я... эгоист, - он пожимает плечами в ответ, почти зеркально. - Мне дискомфортно... меня раздражает... да, это правильное слово... меня доводят до белого каления несчастные, недовольные, обиженные люди, я тут же начинаю лезть им в душу, понимаете, руками, чтобы избавить себя от этого... чтобы дальше жить спокойно и без проблем, как я делаю это тогда, когда рядом никого нет. Я просто слишком люблю себя и слишком дорожу своим комфортом. Мисс Бреннан. У меня нервная работа. Все эти бумаги.

Отредактировано Alex Brooke (2017-08-30 23:35:10)

0


Вы здесь » Irish Republic » Архив незавершенных эпизодов » bitter strawberries