Irish Republic

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Irish Republic » Прошлое и будущее » Thickets


Thickets

Сообщений 31 страница 32 из 32

31

Она, как водится, послушна и смиренна. Сначала для выживания, потом по привычке. Он говорит: говори, Харпер, - и она говорит. Он говорит: молчи, Харпер, - и она молчит. Молчать, само собой, для неё проще. Естественнее - молчать.
Он называет её хозяйкой и он же отдаёт приказы.
Он хочет слышать - в ней в ответ зарождается звук, накопленный за три года, а потом ещё за три месяца. Не громкий, потому что она сама по себе тихая. Утробный. Спиральный: поднимается изнутри, продирается сквозь землю, сквозь червей, сквозь кости её матери и полуистлевшую её сорочку с засохшей красной - бурой - дырой на животе, сквозь золотые с проседью льюисовские волосы под сбитой сеткой, сквозь ломаные и целые стебли, листья, закрытые бутоны и открытые белые красные лиловые розовые бутоны лилий сиреней пионов тюльпанов нарциссов пенное кружево гипсофил кровавые капли осыпавшихся гераней, сквозь густой дурманящий запах гнили и цветов - всего того, из чего состоял её букет невесты, всего того, что она зашила в себя в родильном отделении с розовыми стенами от тоски и скуки, пока отвернулась мать и медсёстры, всего того, что он ей подарил и что прижилось и не прижилось; спираль мягко огибает ребёнка, который в ней, и ребёнка, который спит наверху, но тоже когда-то был в ней; далее она проходит сквозь воды: чёрные воды золотые воды тяжёлые воды околоплодные воды отравленные воды и живые воды речные воды дождевые воды и туман в первую очередь состоит из воды и в крови слюне прочих телесных жидкостях воды тоже порядком; и далее звук достигает горла и она открывает рот и позволяет ему заполнить собой кухню до потолка - приходится бить на отрезки, потому что никаких лёгких не хватит, чтобы разом выдохнуть три года и три месяца ожидания.
Следом за звуком приходят слова, как им и должно. Слова приходят с огнём, дымом и копотью: слова складываются из других слов, выгоревших и засыпавших серыми хлопьями добрую половину Канады. Слова: первым делом приходит его имя. Само собой, его имя - его имя легко укладывается в рот, его имя похоже на каллиграфический округлый росчерк со свистящим крестом в конце острым кончиком кисти или пера: положить плашмя, гладко провести широкую свободную линию дугой и остро закончить, процарапав, вероятно, бумагу, прорвав её даже, вероятно, насквозь - дорогую плотную бумагу, потому что всё в нём - протест. Она бы процарапала его плечи, но не хватает длины ногтей и остаются только аккуратные розовые полумесяцы. Алекс - сколько раз она говорила, сколько она думала, сколько молилась этому имени и этим именем Алекс Алекс Алекс три года и потом ещё три месяца господи Алекс зачем Алекс пожалуйста Алекс где Алекс; она вспоминает его имя раньше своего неповоротливого бесцветного, и раньше имени дочери, которое начинается кругло, как её, и заканчивается остро, как его. Чернильное имя из сажи, спирта, бензина, помады для волос, имя как щелчок зажигалки и этот едва уловимый звук, когда откидывается крышка и возникает пламя. И она, естественно, выдыхает его в первую очередь:
- Алекс, - горячо низко тянет в ухо и горло вздрагивает где-то посередине.
Далее можно говорить разные вещи, а можно не говорить, потому что она помнит, к чему приводят слова.
Она может сказать что-то вроде: Алекс пожалуйста только не останавливайся ладно Алекс;
или она может сказать: я так люблю тебя я с ума сойти как тебя люблю ты знаешь Алекс;
или: достаточно ли громко Алекс тебе нравится Алекс я всё сделаю ты только скажи Алекс;
или, например: я хочу ещё Алекс, - они, конечно, ещё не закончили, но всем известна жадность Харпер, - я хочу тебя ещё Алекс и сейчас и сегодня и завтра и всегда я так скучала ты слышишь А...
Ещё она может, например, разрыдаться, потому что очень хочется, потому что звук давит изнутри, потому что он - внутри, а она так чувствительна, она так страшно скучала, в нём столько электричества, что пляшет разрядами там, где они соприкасаются; она так чувствительна и чутка, что реагирует на каждое движение слово прикосновение вздох, и ей всё мало, и она кусает его плечо.
В семье Льюисов было принято считать, что всё плотское мерзко и постыдно. Они выше этого.
Харпер, соответственно, и на кухонном полу хорошо - лучше всего.
Безумие какое-то.
- Безумие, - говорит Харпер куда-то вверх, потому что звук разрывает хрупкое утро и воздух забивает глотку и рот пересох лихорадочно; потому что она упрямо не закрывает глаза и зарывается затылком в пол и прямо перед её лицом качается потолок и его волосы щекочут её шею; потому что он - везде: на ней, под ней, в ней, потому что она везде соответственно, потому что их слишком мало и их слишком много, и потому что ей жарко и от сквозняка стынут пальцы ног, и ещё потому что это вероятнее всего сон, потому что так не бывает - не в её жизни; потому что его спина напряжена и она, соответственно, напряжена, потому что выгибается навстречу, чтобы быть ближе; потому что на пот налипла пыль и в бедро впиваются камни и ей нет до этого дела. Может она тогда умерла родами и все эти годы и месяцы уместились в её последнюю секунду. Может он тогда всё-таки её застрелил. Может, слишком много "может". Слишком много вероятностей и веток - сойдёмся на том, что это правда. Так она и говорит себе. - Мне кажется, Алекс, что я спала и... проснулась. Теперь ты слышишь? Достаточно... громко?

+1

32

Альберта охуеет. Дальнобойщики охуеют - само собой.
Демонстрация силы и демонстрация владения - лучший способ запечатлеть произведение искусства. Обнародовать. Сыграть, выставить, произнести. Прочесть. Опубликовать. Выпустить в эфир с казенным джинглом и собственным идиотским смешком в середине вступления.
Странно, что ему не приходило в голову трахаться в студии. С другой стороны - с кем? С Селин ебаной Дион? С престарелой Джони Митчелл? Со мной в эфире Харпер Брук. Привет, Тревор, прости, Майк, отсоси, Джек Сингер. Пошире раскройте уши - срежьте кожу с черепов, он в курсе, так делается, - уроды Даунтауна. Откройте пошире окна на Олимпик плазе, приглушите ублюдков во всех полицейских участках. Ваши дети единомоментно наливаются соками; единомоментно поднимают увядшие тяжелые головы цветы в ваших садах. Музы приходят скопом, как проститутки, в каждый сухой серый дом. Беременеют женщины. В брючных костюмах как стволы при военном параде подымаются члены - всеканадская эрекция, единственный раз в году помимо первого июля. Трещат и осыпаются стаканы в руках закисших барных завсегдатаев; где-то рождается симфония, где-то рождается любовь, где-то рождается смерть, и это тоже прекрасно - когда в такой момент кто-то умирает. Копают могилу, роют колодец, вода дает бой и течет наружу, выворачивая землю наизнанку. Мать говорит собственному ебаному, тупому, злому, уродливому ребенку: я тебя люблю, - и целует его в лоб, и обнимает руками. Немые изобретают новый язык, слепые выдумывают письменность. Глухие обретают слух. Излечиваются трофические язвы и газовые гангрены, зарастает душевное неустройство, затягиваются шрамы; он открывает глаза, закрывает глаза, открывает их снова с силой, как будто веки весят с дом или автомобиль, или хотя бы с Уоллис. На улице, возможно, прохладно. У него течет по переносице со лба, и он мотает головой: капля стекает по ее шее, ниже, ушла в доски. Теперь уехать не получится. Никак. Придется остаться.
- Я слышу, - рождается великая немота, нежная, как кипящее молоко или костер, рождается удар и рождается получение удара, рождается звук, с которым наносят удар, рождается вопль, с которым удар случился: удивительно, что у него еще работает сердце. После всех этих двадцати шести. Все еще шевелится и куда-то стучит. Стучит - в висках, под челюстью, в запястьях, под кожей живота - у нее, он чувствует, голова бьется об пол, он инстинктивно нагибается, поддевая носом светлую прядь, на шее пятна - там, где с него упало, там, где он приложился, изящное, почти ювелирное созвездие бледности и покоя. Рассветный сгусток, спизженный им с горизонта. Река, в которой он совершает заплыв - река, в которой он утонет. Воды сходятся у груди и поднимаются выше.
Ему пиздец.
Еще пару минут - и ему пиздец.
Еще, блядь, минута - и ему пиздец. Минуту ему не сдюжить. Эфир плотен и пахнет яблоками. Эфир лезет в глотку - достаточно одной искры, чтобы все вспыхнуло и сгорело к хуям. Хорошо, что он привык носить искры под языком. На всякий случай. - Я хочу слышать это всегда, ты поня... ла, ты меня...
Она все поняла.
Она всегда все понимает, там, где у него искры, у нее - его дурацкое имя, она все понимает: не сворачивает, не уходит, не бросает, терпит и прощает, и понимает, она мягка в крике, в ней жестко - нестерпимо, он собирает звуки с ее губ, просто вероломно, профанно, грубо, простецки засовывает себе в рот, ее дергает раз, два, его дергает соответственно - по инерции, все это - такая нелепая хуйня. - внезапно становится очень ясно, и он тоже все понимает: скучно, она говорила, не впечатлило, слишком просто, - это правда. Это ебаный рок-концерт. Фестиваль убийства, огня и деструкции во благо космосу и ничему. Он задыхается, хватает ртом воздух как-то дебильно, обыкновенно себе, и ее звук лезет обратно, и теперь в его глотке вибрирует, и как-то странно, уродливо ломается к концу. Потому что нельзя, чтобы было так хорошо. Это противозаконно. Жди удара. Жди двух: звук родился для целого полчища, для ебаной автоматной очереди залпом по блевотным ирландским пригородам, какого хуя? - здесь любовь в компании двоих голых людей, что может быть более нелепым и неинтересным, что может быть более несмертельным, более смертельным в то же время не может быть ничего, под ним мир и его властительница в едином теле, чудо первооткрытия: Элиот, наугад взятый почитать, первая рюмка после ебаного рабочего дня, первая женщина, которая ответила взаимностью, первый крик, знаменующий начало драки. Пятнадцать километров без остановки на двухсот пятидесяти - без шлема и всей этой поебени, когда ветер режет на шестьдесят кусков разом, и на следующий день сложно открыть рот и при этом не взвыть. Оргазмическое, кульминационное. Уоллис проснулась, наверное. Пускай наслаждается - он в своем доме слышал только Сибелиуса и скандалы.
- Больно, - как-то растерянно шепчет он, но вовремя успевает заткнуться, приложившись ртом к ее груди.
Все ясно. Одну секунду в жизни ему все ясно и все светло; потом все темнеет. Прояснять - это ее магическая способность. Это колдовство ее презрительно изогнутого рта. Он долго и хрипло дышит, прижавшись лицом чуть пониже ее ключиц, ебаная эквилибристика утомительна - особенно сейчас, он проводит ладонью по той впадине, между ребрами - к животу, и валится рядом. Песок больно царапает спину. Какой-то ебаный камень. Он вяло забрасывает одну руку другой себе под бок и поднимает его к свету: ебаный булыжник, блядь. Сраная мостовая, а не кухня. В один момент все леностно и сонно - так всегда бывает, когда отхуячил в эфире добрые полсуток. Он кое-как подпирает голову ладонью и наклоняется над ее лицом, целует чуть мокрое под глазами, скулу, мочку уха. - Еще хочу... милая, - сложно говорить. Он призатыкается ненадолго и тянется к куртке. Тянет за рукав - стул валится с оглушительным грохотом. - Блядь, извини, - он вытряхивает из кармана пачку и накидывает куртку на Харпер сверху, как одеяло. Трясет. То ли стул так упал, то ли хуй его знает что... хорошо. Болевой шок. - Мне так нравится, что ты говоришь... мне так нравится тебя слушать... ты говорила, помнишь... почитай мне свои стихи, Харпер? Мне совсем нечего читать...

0


Вы здесь » Irish Republic » Прошлое и будущее » Thickets