Irish Republic

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Irish Republic » Архив незавершенных эпизодов » somehow DECEASED keeps getting stamped in red over the word HOPE


somehow DECEASED keeps getting stamped in red over the word HOPE

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

http://images.vfl.ru/ii/1465680290/2d3d0160/12992858.png
somehow DECEASED keeps getting stamped in red over the word HOPE

https://78.media.tumblr.com/5ae20b83423e6ca65a3d4af849c6c5f6/tumblr_oxma93W0yE1t8wtl2o1_540.jpg

http://images.vfl.ru/ii/1465680290/7d64ae6d/12992859.png

УЧАСТНИКИ
Брук & Брук
ДАТА И МЕСТО
март '18, больница Сейнт Люкс
САММАРИ
I find now, swallowing one teaspoon
of pain, that it drops downward
to the past where it mixes
with last year’s cupful
and downward into a decade’s quart
and downward into a lifetime’s ocean.

http://images.vfl.ru/ii/1465680290/2d3d0160/12992858.png

Отредактировано Harper Brooke (2017-10-19 19:19:01)

+1

2

Сартр больше не осмысляется: на это не хватает моральных сил. Тотальное, беспрекословное истощение. Харпер держит его за руку, он тупо пялится в собственное запястье. Светофор. Замер на желтом - движение встало. Воздух в белом застоял и сперт. Пахнет родительской спальней. Скорость звука - звуковые тормоза. Может быть, у него в ушах вода. Может быть, вода вокруг: перед ним стакан, идеально круглый водяной обрез, как дно патрона, пребывает в спокойствии. Стало быть, в кабинете тишина. Стало быть, от него ждут ответа. Он очень медленно поднимает голову и пытается сфокусировать взгляд на женщине напротив. Ее, он знает, зовут Инес. Она дослужилась и теперь открывает двери. Или закрывает. В зависимости от постановки вопроса.
- Что? - она не выдает неудовольствия, только слегка поджимает губы: ему этот жест хорошо знаком. Психиатрическое, профессиональное. Точно так же Майк обычно смотрит на стажеров, опаздывающих в эфир, точно так же, но еще и с некоторым прохладным, привычным любопытством доктор Минкс смотрел на его, Брука, попытки как можно удобнее поместиться в кресло.
- Вы когда-нибудь до этого обследовались психиатром, мистер Брук?
Он нерешительно смотрит на жену. Недолго. Подсказывать ему здесь никто не хочет. Поразмыслив с полминуты, он пожимает плечами и снова роняет взгляд в пол. Он устал. Это продолжается второй час. Или третьи сутки. Шестое десятилетие. Она задает вопросы. Он отвечает. "Ага". Или - "ну да". Или просто кивает. Или мотает головой. Иногда за него отвечает Харпер. Когда Инес требует особенно сложносочиненного ответа. Первые двадцать минут она выслушивает и переспрашивает, дожидаясь кивка. Через какое-то время начинает задавать вопросы напрямую ей, и он, воспользовавшись случаем, прикладывается головой к плечу Харпер, обозревая кабинет в некоторой мудацкой засвеченной диагонали. Этот стерильный и убогий белый свет. Многослойные светодиодные конструкции на потолке. За разговором о семье он находит для себя новое развлечение: залипает в потолок, отводит взгляд - белые пятна бегут следом по стенам, как солнечные зайцы. Это занимает его минут на двадцать. Инес пожимает ему руку с некоторым беспокойством, едва сжимая пальцы. По-женски. Он размышляет об этом минут с пять, пока Харпер ведет его к парковке - все так же за руку, как идиота, - пока не соображает, что сам даже ладони не сжал. Предельно лишенные мужественности стены. Спокойствие - сонное царство, - белладонна в глаза. Кислое молоко. Он идет сразу к задним дверям. Чтобы лечь, естественно. На переднем спать ужасно неудобно.
К обеду приходит Глисон: приносит что-то съедобное, тошнотворно сильно пахнущее, с опаской поглядывает на батарею разноцветных склянок на пыльном подоконнике. Склянки стоят неровно - на дереве бугрятся толстые пятна засохшей краски. Он отодвигает от себя тарелку после десяти минут растерянной вежливой медитации с вилкой в руках, едва слышно сообщает, что смертельно хочет спать. Харпер выглядит страшно взрослой, когда волнуется. Как рыцарь или богиня. Ей пошла бы война. Героизм на пределе человеческих возможностей. Он падает в постель, не раздеваясь. Спустя пару минут к правому боку пристраивается Зигги, он утыкается лицом в шерсть и вырубается мгновенно, без особых раздумий.
Горло саднит. Таблеток горсть. За завтраком он медленно раскладывает их в горизонтальную линию - в градации по убыванию. Линия от его чашки тянется к тарелке Уоллис, Уоллис хватает мелкую красную горошину и едва не засовывает ее в рот - вовремя подоспевает Харпер. Терпеливо выбирает ее из пальцев; Уоллис смешно. - Что это? - его знобит. Язык еле ворочается. Очень хочется пить, спать. От убогой грубой древесины под локтем сводит зубы. Он прячет руки под столом. - Антибиотики, - так она говорит. Чтобы не заболел, стало быть. Ему без разницы. Ему худо. В рамках приличия - никак. Совершенно безразлично. Он берет таблетки по одной и методично глотает их вместе с кофе. Кофе слабый, едва коричневый - хотел попросить крепче, но на половине фразы стало плевать. Зачем лишний раз раскрывать рот. Можно пить и такой. Чтобы проглотить всю вереницу, ему требуется минут пятнадцать - во всем следует быть системе. Взял. Осмотрел. Положил на язык. Сделал глоток. Опустил чашку. Проглотил. Взял следующую. Харпер собирается; он проводит пальцем по волосам и тянется за курткой, но куртки нет. Вчера старая принесла охапку шмоток своего Глисона-мужа - он тонет в старомодном макинтоше, великовато в плечах, приходится закатать рукава. Под воротником на аккуратной бирке вышит телефон и домашний адрес. Он пожал плечами - разное бывает. Он и правда плох, Глисон. В доме нет ни единого зеркала. Только икона в ванной. Ему в общем-то не слишком важно. Пускай бы и так. Кажется, точно такой же когда-то был у Бена. Лет шесть назад. Слишком короткий осенний сезон - потом он купил себе нормальное теплое пальто. Пальто - это немаловажно. Он собирался купить пальто для Харпер. Не успел. Забыл. У нее же есть старое, она вроде бы не мерзнет. Стоически стараясь не вырубиться в дороге, он занимает себя не слишком внимательным изучением Килкенни пипл: буквы скачут туда-сюда, он зажимает строчки пальцем, рыболовным крючком, найденным в кармане плаща - действительно, кто возит в машине ручки, - проделывает аккуратные дыры напротив наиболее выгодных предложений. Полоса - два недвусмысленных отверстия, как ружейное дуло, околоэротический подтекст классического вампирского романа. Они все мертвецы, кажется. Дракула и всякое такое. О метафорах он предпочитает не задумываться. Думать - это вообще какой-то атавизм.
- Поздравляю, мистер Брук, - он наблюдает за руками на голом животе своей жены с каким-то удивительным для этой ситуации безразличием. На самом деле, ему просто хочется домой. Лечь спать, и чтобы никто не трогал. - Смотрите... это один, а этот... второй.
- Здорово, - он пожимает плечами и ненадолго затыкается, уставившись в пол. От каждой последующей реплики в глотке болит все больше. Может быть, вообще помолчать. Ненадолго. Пока не пройдет. - Харпер, когда мы поедем домой?
Дорога от Маунт Джулиет до Килкенни - тридцать минут на дребезжащем прохладном автобусе, полном усталых фермеров и каких-то не слишком симпатичных неухоженных стариков. Пара монахов на переднем сидении. Он не ездил на общественном транспорте лет пять, наверное. В этом было рациональное зерно. Самый скучный способ двигаться из всех, что существуют на планете. Он просыпает свою остановку, приходится идти две обратно - на пятом режиме доставляют склянок и выдают последующее руководство к действию. Ему следует купить телефон - она больше ему не доверяет. И еще по некоторым причинам.
- Тебя как сюда занесло? - его зовут Ник - парня, который ведет его по коридору прогулочным, каким-то таким неспешным, буквально вальсовым темпом. Ник выстилает дорогу вопросами. Один вопросительный знак - один шаг. - Выговор. Ты канадец?
- Нет, я из... - Брук напрягается так, что в голову, кажется, приливает крови. Когда-то он помнил географию. Когда-то давно. Сейчас - запнулся перед тем, как представиться. Но Ник сделал вид, что все нормально. Как будто кому-то в здравом уме понадобится знание о всех английских графствах. - Из другого места.
- Давай сразу тест-драйв, и все прояснится, лады? - Ник сворачивает к полированной высокой двери и роется в кармане халата. Долго. Звенят ампулы, звенят какие-то деньги. Звенят ключи. - Работа-то не пыльная, но может понадобиться помощь. А бывает разное, ты сам понимаешь. Мясо всякое.
- Мясо, - соглашается Брук, следуя за ним. Мясо - конечно, он понимает. - Вот, смотри, - в прозекторской холоднее, чем на улице; он кутается в макинтош поплотнее, прячет кулаки в карманах. Ник подходит к столу и рывком дергает на себя покрывало. Брук окидывает вялым взглядом желтоватые плечи, сине-бурые пятна по контуру - как будто перо окунули в чернильницу. Лицо, в котором от того лица особо ничего и не осталось. Интересно, какими белыми бывают глаза. Разнообразно белыми. Ник пялится с нетерпением. Брук пожимает плечами. - Мне в общем-то не очень страшно, - тихо сообщает он, накидывая простынь обратно. И в общем-то даже не очень противно. Все бывают мертвыми. Какая разница. Что до запаха - у него насморк. Больно даже курить.
Ник доволен. Два дня с десяти до десяти, два выходных - Брук доволен соразмерно. Слабо. В общем, он имеет представление о довольстве и это, кажется, то, что с ним происходит. Мертвое мясо - это его профиль. Не нужно никакой переквалификации. Просто теперь он грузчик, а не мясник. Никаких тесаков, никаких ножей, никаких вывихов и больных мышц. За рулем он провел полжизни, кажется. Выучить карту графства - не проблема. Вроде бы. Европа маленькая, как штат Вашингтон. Полдня в пути - и ты уже в океане. Он выходит из морга за вялым размышлением, сворачивает у ворот к месту для курения. Ирландия еще меньше Европы. Ирландия в Европе - как он сам в глисоновском макинтоше. Остановка, кажется, была там. Или нет, - он рассеянно озирается. Забыл номер автобуса. И что теперь?
Он стаскивает с себя плащ, подносит бирку к свету - выцвела одна цифра адреса. Медсестра в приемном покое смотрит на него так долго, что, кажется, знает все его диагнозы по одному только выражению лица, - но наконец набирает номер. - Миссис Глисон, - после третьего гудка в трубке. - Я заблудился в городе. Все нормально. Скажите Харпер, что я у больницы. У вот той. Пожалуйста, пускай она заедет за мной. Хорошо? Я совсем не знаю, как ехать обратно.

+1

3

Она проснулась ровно в ту же секунду, когда умерла.
Её разбудил настойчивый стук в дверь - она почти не удивилась. Чердак, пустая постель, мятое платье, - дежа вю. Тревожное чувство. Торопливо спускается - на пороге миссис Глисон и Уоллис. За порогом дождь. Она берёт Уоллис на руки, Уоллис немедленно приступает к плетению кос.
- Где Алекс, - спрашивает очень спокойно.
- О, Харпер, - говорит миссис Глисон, - надо было раньше прийти, но я до тебя не дозвонилась... Мой муж с утра пошёл на рыбалку, и я пошла звать его к завтраку - ты знаешь, он очень плохо ходит, и по пути я встретила твою девочку, а на берегу был твой муж, весь мокрый, и эта собака... - колени слабеют и Харпер приваливается плечом к дверному косяку, - ...я до тебя не дозвонилась, и неотложка уже уехала - что я могу для тебя сделать?
Живой, - доходит с трудом. Слава богу, живой. Это был сон.
- Спасибо, миссис Глисон, - выдавливает из себя Харпер и крепче перехватывает сползающую вниз дочь. - Вы знаете, куда его увезли?
Это сон, - думает Харпер, пока торопливо усаживает Уоллис в детское кресло. Это сон.
Это не сон.
- Это несчастный случай, - так они решили. Очень подозрительный несчастный случай, - она знает, что карманы его куртки были набиты камнями. Куртка осталась лежать на дне реки Нор: подношение, жертвоприношение. Пригоршня камней и мелочи, чтобы задобрить ледяную воду. Река приняла жертву - его отпустила. Река, может быть, видела тот же сон, что и Харпер, и сжалилась. Он внёс плату - может быть, теперь река позволит им остаться в этом доме. Всё-таки реки ей не чужие. Рыжая собака Зигги, вероятно, не зря пришла на крыльцо под утро. Может, они с рекой были в сговоре.
Язычество какое-то, суеверие.
Это не сон.
- Это биполярное расстройство. Судя по всему, наследственное, - говорит доктор Портер и складывает домиком изящные сухие ладони. Харпер сидит очень прямо; в её плечо упирается горячий даже сквозь ткань лоб её мужа, в её руках лежит его ладонь. Горячий, живой. Наследственное: Пит утонул. Или утопился. Алекс рассказывал. Они оказались здесь, потому что он, едва придя в себя, стал рассказывать о Пите. Она думает о Гринуотере - может быть, если бы на этот раз она была рядом или если бы у него было ружьё, он бы не пошёл в воду. Сон это был всё-таки или не сон. Привиделось или нет. - Я назначу лечение, - продолжает врач, - ничего страшного, мистер Брук, миссис Брук - со временем мы подберём оптимальные дозировки, но поначалу возможны побочные эффекты. Мистеру Бруку будет нужна поддержка, - Харпер медленно кивает, потому что Алекс с отсутствующим видом разглядывает потолок, и перехватывает её взгляд на своём животе. Судя по всему, наследственное. Ей страшно.
Побочные эффекты: она тщательно изучает инструкции к препаратам. Разобраться в этих текстах примерно так же сложно, как в "Поминках по Финнегану", поэтому она бросает попытки понять и сразу переходит к побочным эффектам: отсутствие аппетита, сухость во рту, тревожность, сонливость, бессонница, апатия. Очень противоречиво, - она спросила об этом. Всё очень индивидуально, - доктор Портер пожимает плечами, - поэтому это довольно длительный процесс. Харпер вспоминает невозмутимое лицо Бена и ей снова становится страшно. Но ему - Алексу - нужна её поддержка, и она крепче сжимает его ладонь. Помимо всего прочего, ей страшно вдруг обнаружить его ладонь холодной. Упустить его из вида.
Это не сон.
- Это двойня, - говорит мисс Четтем номер три. На самом деле её зовут мисс Макдауэлл. Харпер не удивлена - она в курсе. Она уже всё это видела - во сне. Почему так долго не обращались, - подозрительно посмотрела медсестра в приёмной. Сгорел дом со всеми документами, - сказала Харпер. Приходится всё начинать сначала, - медсестра делает сочувственное лицо, но выглядит вполне удовлетворённой ответом. Харпер тянет мужа за руку в кабинет врача. Он не проявляет особого интереса, - она чувствует укол обиды. Потом вспоминает про побочные эффекты. Потом вспоминает лицо Бена. Потом крепко сжимает рот, чтобы подавить горестный выдох. Ей всё ещё страшно - ей постоянно страшно. Это наследственное: приношение себя в жертву рекам, продиктованное препаратами равнодушие. Она носит в себе его наследие: маниакального мальчика и депрессивную девочку. Или наоборот. Она внимательнее смотрит за Уоллис - Уоллис неловкими пальцами плетёт венки из сухой травы и возлагает Харпер на голову, а потом что-то шепчет её животу и прикладывает к нему ухо - общается. Уоллис тоже всё знает, а Харпер так до сих пор и не спросила, откуда она пришла. Ей страшно - если ей скоро предстоит отправиться в то место, где хорошо - куда отправился - едва не отправился - её муж, - то она отправится туда одна. На этот раз. И больше не проснётся.
Это не сон.
Он постоянно хочет спать и почти не говорит. Она позволяет - пусть выспится. Он так хотел отдохнуть - пусть спит. Никаких больше выходов в четыре утра: она просыпается сама, одна, по привычке, некоторое время смотрит в мутные тени под сводом крыши и тихо встаёт. Или снова засыпает. Они так и не купили вторую кровать: спят вчетвером, включая собаку. Ей душно. Нужно купить кровать, пока она ещё может подниматься на чердак. У неё много забот, у Харпер: привычная рутина, дисциплина, расписания, инструкции. Она отсчитывает таблетки и сопровождает его к врачам. Она готовит еду - лучший аппетит в доме у Уоллис и Зигги. Она наводит порядок в доме, пока её муж спит - без того рвения, что в Гринуотере, но, по крайней мере, теперь не страшно ходить босиком и прикасаться к предметам. Она помыла все окна и повесила свежие занавески. Она избавилась от пыли. Она привела в порядок ванную. Когда будет теплее, она, может быть, покрасит стены и потолок. Или не покрасит. Пару раз она пыталась отскрести пятна краски от пола и стен, но махнула рукой: потом. Миссис Льюис наверняка знала, чем можно избавиться от темперы - если это вообще возможно. Но миссис Льюис давно молчит. Да и не важно - пусть так. Она собрала все иконы в углу гостиной: миссис Глисон так и не дала внятного ответа, где их хозяин. Автор. Славный, сказала, мальчик, только странный. Не местный - как вы. Вот мой сын... - она неплохая женщина, миссис Глисон, и очень ей помогла, поэтому Харпер терпеливо слушает, - так мне его не хватает, милая. Хорошо, что у вас будет много детей. Мне иногда так одиноко, - Харпер улыбается почти без усилия над собой и предлагает миссис Глисон ещё чаю. Когда чем-то занята, не так страшно. Миссис Глисон благодарит и обещает Харпер поделиться цветочной рассадой.
Это не сон - пути расходятся.
Ей всё ещё страшно.
Во сне ей не было страшно.
Ей всё ещё страшно, когда она выворачивает руль на парковку у больницы Сейнт Люкс. Одинокая фигура у главного входа - не сразу опознала без привычной куртки. Бедный Алекс. Хорошо, что догадался позвонить. Хорошо, что никуда не исчез. Нужно купить ему новую куртку. Нужно купить ему телефон и настроить быстрый набор на её номер. Сегодня же.
- Пойдём, Уолл, - миссис Глисон предложила посидеть с Уоллис, но Харпер страшно оставлять её одну. Сомнений в самостоятельности не оставляет только рыжая собака Зигги - Харпер оставила её дремлющей на крыльце, хотя очень хотелось и её взять с собой. Ей так спокойнее - когда вся семья в сборе. Она ставит дочь на асфальт и запирает машину. - Беги к папе, - Уоллис тоже нужны новые вещи - Уоллис стремительно растёт. Ей нужно найти работу. Купить какой-нибудь ноутбук - она ещё не разучилась писать тексты. У неё очень много забот, у Харпер, потому что когда занята, не так страшно. Стоит замереть - оцепенеешь навсегда. - Алекс. Ты в порядке, милый?

Отредактировано Harper Brooke (2017-10-19 17:44:57)

+1

4

Зачем бояться мертвецов. Когда умер Пит, ему не было страшно. Противно тоже не было. Просто немного странно. Что можно любить, в общем-то, все то же, что и он, и умереть. Орбисона. Накидаться под вечер. Просто так шляться по городу. Среди всех этих ног. Скамейка очень узкая, как подоконник. Очень низкая - детская. Больше здесь сесть некуда. Ноги в чулках, белые полы халатов. Старушечьи ноги в резиновых сапогах. Дети - он пересекается с ними взглядом и поспешно опускает голову. Полосатые концлагерные пижамы больных. Гипс, коляска. Костыли. Дрожащий на лежачих полицейских чан с грязным постельным бельем, форменный уборщический костюм. Тянет спиртом. Смешно. Он отодвигается ближе к краю, когда кто-то подсаживается рядом, и продолжает пялиться в чужие туфли.
- Ты почему не здороваешься, - говорят ему сбоку. Он чуть поворачивает голову и пытается сфокусировать взгляд. Не самое знакомое лицо. Слегка оплывшее книзу. Как у дурака из дома напротив, чью псину пристрелил Бен. Он чувствует себя странно. Внепространственно. Размазанно и тупо, как Боуи на обложке того альбома. Почему он не здоровается. Брук пожимает плечами раз, пожимает второй. Он и сам не знает, почему. Лицо медсестры на посту отчего-то огорчило его настолько, что теперь разговаривать не хочется вообще.
- Бу... бульбуля говорит, что надо здороваться, - обиженно сообщают сбоку. Он протягивает руку, не оборачиваясь. На той стороне скамейки происходит долговременная заминка. Такое странное лицо. Они, может быть, ровесники. Может быть, Брук старше - лет на десять. Или младше - года на два. Ноги проходят мимо, прибавляя шагу. Наконец, на его ладонь сверху ложится чужая - немного потная, с мозолью посередине, как у маленького ребенка. - Привет, - удовлетворенно констатирует собеседник. - Привет, - выдыхает Брук, одной рукой поплотнее кутаясь в макинтош. Холодно. Когда уже она приедет.
Спустя пару минут ладонь начинает неметь. От обручального кольца в стороны расходятся помехи. Дурак отрешенно пялится сторону парковки, периодически поглядывая на Брука - сечет ли тот игру. Брук сечет. В сущности, положение у них одно на двоих. Одни на двоих проходящие мимо ноги - кажется, они примерно одного роста. Одно на двоих рукопожатие. Ожидание тоже одно на двоих. Больница эта. Скамейка. - Я на днях чуть не утонул. Прямо в реке, - зачем-то говорит Брук дураку. Дурак издает счастливый всхлип и сжимает его пальцы крепче. От этого почему-то легчает. Какое-то неуместное чувство обоюдоострого детского героизма. Мог ли он подумать, что когда-то в жизни у единственного человека, который его поймет, будет течь изо рта. - Скажи, а твоя бульбуля. Тебе разве можно от нее убегать?
- Я не бегал, - дурак пожимает плечами. Неуют возвращается, мразь бьет в череп в два раза сильнее. Брук ежится. - Бульбуля пошла разговаривать с дядей доктором, мне нельзя слушать, как разговаривает дядя доктор, я от этого буду умирать и страдать, и я сижу тут. Хочешь конфету?
Плечо уже почти поднимается, но он вовремя осекается. Что он может предложить взамен. Сигареты. Рыболовный крючок. Мятую бумажку с номером собственной медкарты. - Хочу, наверное, - он роется по карманам. Нет, вообще ничего. Можно отдать ему плащ, но тогда он замерзнет. Возможно, насмерть. Умирать и страдать - это тоже на двоих. Дурак резво сует пальцы за щеку и выкладывает на брукову ладонь вместо рукопожатия острый кусок обсосанной до бесформия карамельки. Брук смотрит тупо с пару секунд. Потом сжимает кулак. В кулаке липко, влажно. Дурак, впрочем, очень доволен собой. Зачем огорчать дурака. Не страшно и не противно. Ему очень давно никто не давал конфет. Просто так, потому что хочется. Или потому что научила бульбуля. Делиться конфетами. Это даже не бунт. Что-то сложнее. Комплекснее. Как камни-уроды, которые подбирала Уоллис. - Я знаешь где работаю, - он осекается и пытается прокашляться, дурак нетерпеливо смотрит ему в рот, отбивая по коленке невнятный маршевый ритм. Все липкое. Джинсы липкие, руки липкие. Лицо дураково липкое. Глаза бруковы липкие - конденсат под веками. Как-то мерзко, траурно моросит. - В доме с мертвяками. Вожу их на машине. Сегодня устроился.
Угадал. Глаза дураковы лезут наверх, рот распахивается, отвисает нижняя губа. Это чистый человеческий восторг, и от восторга этого он сжимает бруково колено с такой силой, что еще пара минут - и пойдут трещины. - А там есть скелеты? Франкенштейны? Вампиры? - мертвецы - это просто странно. Он, Брук, дурак. Вероятно. Просто не самый умный человек. В этот час с ним сносная компания. Что-то Харпер долго не едет. Вдруг ее не оказалось дома. Или сломалась машина. Или еще что-нибудь. Глисон забыла передать. Он все время спит. Он и так достаточно бестолков. Если она просто решит не приезжать, он поймет, наверное. Что-нибудь придумает. В общем-то это безразлично. У кого здесь спрашивать совета. У бульбули, быть может. Если она придет. Если не сломался лифт. Если доктор не убил ее по дороге к выходу. Или она не решила просто уехать отсюда на хуй. От своего дурака. От своего дурака. От своего дурака.
Он устал все-таки. Искать работу - это утомительно. - Я видел сегодня самого мертвого мертвяка, - поразмыслив, отвечает он. - У него, в общем. Тут пятно, - синтаксические связи распадаются. Грамматика разложилась неделю назад. Но в том-то и прелесть его нового друга: он понимает все практически без слов, поэтому Брук тупо тычет пальцем себе в шею, не меняя выражения лица. Уровень восторга растет. - Это кровь, наверное. Ну, я не знаю точно. Но она стекает, когда мертвяк ложится, и...
- Вилли, что ты здесь... пойдем, - сердитые ноги - женские. Брук роняет взгляд под скамейку и скоропостижно пытается уменьшиться в размерах. Не выходит. - Сколько раз я тебе говорила...
Вилли поднимается и становится ногами, и Вилли уже нет. Может быть, он смотрит вслед, но этого не видно - слишком высоко. Поднимать голову не хочется. Дурак Вилли. Мертвый Билли. Какая-то смутная и логичная связь, но выстроить он ее никак не может. Ладонь склеило намертво - он пытается оттереть растаявшую карамель бумагой с номером, но бумага прилипает сверху, и он остается совершенно без сил. Будет ли Харпер ругать его за грязные руки. Приедет ли Харпер. Какая в общем-то разница.
- Фу, - приехала. Уоллис вязнет пальчиками в карамели: он успел задремать и проснулся, естественно, от тычка под ребра. - Фу, - громогласно повторяет она, вытирая ладонь об колготки. О чем она, интересно. Мертвецы - это не так уж и противно. Совсем не страшно. Он все-таки ее отец. Как бы оно ни было. Никак оно ни было. Он поднимается, неловко прижимая дочь к бедру. Двойная "л" - приятное слуху сочетание. Такое нежное. Такое сонное. Бульбуля говорила, надо здороваться. - Привет, - неуверенно тянет он, не поднимая взгляда, и волочется с Уоллис, повисшей на ноге, к машине. - Все хорошо.
Она увела его так быстро, как будто он какой-то мерзкий. Какой-то неприятный человек. Разве он неприятный человек. Разве он мог бы навредить малышу Вилли. Он же пьет таблетки, Брук. Он уже никому не навредит, все в безопасности. Зачем было так быстро его уводить?

+1

5

Когда он умер, она всё ему простила. Моментально. Она и до этого не держала, в общем-то, зла - оно просто было. Лежало камнем, шрамом - опыт. Он сказал, что можно его не прощать - она и не стала. Отложила на потом. Потом всё рассыпалось. Зачем носить в себе обиды, если его всё равно нет. Зачем их было носить в себе до этого - ничего бы не изменилось. Насилие - факт. Измены - факт. Его отсутствие - факт. Заново не пережить, не начать сначала, даже не наверстать, потому что он умер и потому что она умерла. Потом оказалось, что ей это приснилось. Потом оказалось, что он всё-таки утонул, но вернулся. Обиды остались на дне реки Нор: вода, как известно, смывает всё плохое. Смыло течением - вода обновляет, перерождает. Который раз за последний год она всё начинает с чистого листа, с пустой парковки. Вечные эти парковки: парковка перед Джойсом, парковка перед городской больницей в Томпсоне, Манитоба, парковка перед исправительным центром, парковка перед гостиницей в безымянном населённом пункте в Саскачеване, парковка у автозаправочной станции где-то в Юте и бесконечные парковки перед мотелями, парковка у центра планирования семьи в Сиэтле и вот ещё одна. Вечные гостиницы, больницы. Вечное временное. Вечное бездомное - она всё мечтала о дорогах. Вот и получила, что хотела - парковки, вечную подвешенность. Нужно держаться вместе, чтобы не разбросало потоком. Может быть, теперь всё наладится. Может быть, со временем они наверстают. Назад оглядываться запрещено.
Когда оказалось, что это был сон, она простила ему даже то, что он убил себя. От него это не зависело. От неё, вероятно, тоже - она старается так думать, будь то болезнь, или Пит, или что угодно.
Она коротко целует его в щёку: проверить. Живой, осязаемый, тёплый. Всё никак не успокоится - страшно, что исчезнет. Снова приходится спрашивать у себя разрешения, чтобы трогать его: не слишком ли часто. Не нарушает ли она его границ. Не неприятно ли ему. Может быть, он хочет побыть один. Без него совсем не по себе.
- Ты голоден? Можно куда-нибудь заехать, если хочешь... Всё хорошо прошло? Как ты себя чувствуешь? - она нервничает. Волнуется. Колеблется секунду и всё-таки берёт его за руку: как он это воспримет. Нормально ли при встрече держаться за руки, если они четвёртый год женаты. Нормально ли брать его за руку, чтобы пройти несколько десятков футов по полупустой парковке. Как он это истолкует, не оскорбительно ли это - не сочтёт ли он, что она ему не доверяет. Это не из-за болезни. Не из-за лекарств. Не из-за того, что он потерялся в таком крохотном городе - не только из-за этого. Ей хочется быть рядом, вот и всё. Он ей нужен. Как его теперь понимать, если и раньше было сложно. Что происходит в этой голове. Тревожно: могут ли все эти препараты заставить его разлюбить её. Побочные эффекты. Могут ли таблетки отобрать у него личность, - это всё ещё он, напоминает она себе. Это всегда он. Как себя правильно вести и как поддерживать, чтобы не обидеть и не быть навязчивой. Чтобы он не чувствовал себя зависимым. Она чувствует себя зависимой, но это нормально, она привыкла, что без него не может. Чего он хочет - в последнее время он хочет только спать. А что ещё. Что сделать, чтобы он был доволен и чувствовал себя хорошо. Бессилие - от неё ничего не зависит. Это химия, - напоминает себе. Это всё химия. Это временно, - так сказала им доктор Портер. Поначалу будет тяжело, но потом он сможет жить совершенно нормально, и перечислила с десяток известных имён слегка скучающим тоном - сколько пациентов и их родственников ей приходится успокаивать ежедневно. Это во благо. Он вернётся - когда-нибудь. Прежний - она скучает по прежнему. По какому-то из прежних. Даже если он вернётся другим. Уже вернулся - из рек прежними не возвращаются, потому что реки постоянно в движении. Она любит его любым. Она привыкнет. По крайней мере он живой и с ней - дома. Бывает и хуже. Тягостно. Нельзя быть такой эгоисткой - она обязана ему помочь. Быть рядом. Никто в этом не виноват, - так сказала ей доктор Портер потом, наедине, когда она зашла взять рецепты. Пожалуйста, помните об этом, миссис Брук. Харпер. Это значит, что она никак не может повлиять на его состояние, и ещё это значит, что она не может его спасти. И ещё это навсегда. Вероятно, оно было всегда, поэтому нужно дышать - всем. Жизнь продолжается, - она слышала это столько раз, что, кажется, уже путает сон и реальность. Не хватало ещё, чтобы он видел, как она переживает, и расстраивался - если он сейчас вообще способен расстраиваться. Такой потерянный. И она потерянная, но она соберётся. Она не имеет права раскисать - кто тогда позаботится о нём и о Уоллис. Во сне она вела себя недостойно - она должна была со всем справиться сама. Нельзя ни на кого полагаться. Положено всё держать под контролем - только так можно быть спокойной, что всё в порядке. Она привычным усилием воли давит в себе поднимающуюся к горлу вину и ласково сжимает его пальцы. Ладони моментально прилипают друг к другу, и она бросает на мужа растерянный взгляд. - Это что? В машине, кажется, были салфетки... - и смолкает.

+1

6

Инес сказала: по возможности избегать кофеина. Алкоголь запрещен. Лучше не курить. Ему и не хочется - просто привычка занимать рот. Организовывать паузы, чтобы окружающие успели продохнуть. Что-то про еду, но дальше он уставился в светильник и отвлекся. Харпер была милосердна: он уставился в чашку с каким-то вонючим травяным заваром достаточно выразительно, чтобы она наскоро развела кипятком одну ложку гадкого растворимого кофе. Это странное ощущение. Чувствовать внутри горячую воду. Как будто соседи затопили - однажды азиат позвонил ему посреди рабочего дня и доложил, что стены пошли пузырями. Он подумал тогда, что это смешно. Да, это смешно. Пришлось брать отгул на вечер. Разбираться со всеми этими людьми. Как вообще он мог переносить такое количество разговоров. Это физически утомительно. Выживание требует селекции. Грамматической кастрации. Ее слова теряются в городском шуме: дребезжащие каталки, проезжающие мимо автомобили, автоматические двери закрываются, открываются, закрываются, люди, люди, люди, хлопают оконные ставни, сирена где-то в соседнем квартале, визгливое интонационно - ирландское, люди, люди, дождь и люди, смех, каблуки и шины по асфальту, одежда об одежду, ткань об ткань и снова - люди, разговоры, дыхание, люди, он потирает лицо свободной ладонью и пялится с пару секунд, прищурившись и дебильно приоткрыв рот. Стерильная спальня Харпер Брук - вот что его голова. Полный порядок. Это вводит в растерянность: уборка. Он кладет футболку на пол, потому что рассчитывает найти ее завтра на том же месте. Книги лежат у батареи неровной стопкой - такая система. Если поменять местами Аполлинера с Тцарой, все рухнет. Это же не имеет никакого смысла. Клининговая компания - так это называется. На заре десятилетия Молли выбирала между ней и прачечной. Остановилась на последней, потому что уборка - соцработа от провинции, общеканадская миграционная монополия. Молли не любит конкуренции. Поэтому она завела себе одного ребенка. Поэтому у нее был ровно один муж - не интересный никому, кроме нее самой, - и один любовник, которому ничего, кроме нее, не было интересно. Он бродит внутри своей головы, как в музее. Как в чужом доме не самого приятного человека, пригласившего в гости, чтобы устроить скандал на своей территории. Все встало неправильно. Непонятно. Слишком сложно. Слишком чисто. Стерильно, как ведро с медицинским инструментом. Молли звала его свиньей, но в комнату к нему не совалась. Никогда. Такой вот местячковый аристократизм. Первое свойство благородного героя. Льюис распахивала двери и позволяла себе лезть на чужие полки. Сортировать белье в чужих шкафах. Нет ничего хуже. Ничего уродливее. Где Аполлинер? Где Тцара? Где футболка?
- Слушай, Харпер, - он мнется. Это очень важно, то, что он хочет сказать. Слова не складываются, повисает мучительная пауза. Это как признаваться в измене. В двух изменах. Или в воровстве. Или в чем-то еще. - Я не смог позвонить тебе, потому что у меня не было телефона. Потому что я его потерял. Еще тогда. Поэтому я не смог позвонить. И я не знаю твой номер. Просто говорю. Чтобы ты знала.
Это произошло очень странно. Он был в баре. К нему подошла женщина. Попросила телефон. Он не расслышал - и дал. И она ушла. Вот и вся история. Наверное, если сказать это вслух, будет звучать оскорбительно. Для кого? - он обозревает все довольно вяло. Оно какое-то намокшее. Тухлое. Потухло, в смысле. Какой, и правда, толк. Все проще, когда на целую улицу - два дома, никто не бросает камней в окно, а ночь длится двенадцать часов. В поездке он пялился в окно. С каким-то мелким неловким чувством впитывал в себя архаику: мелкие дома, увитые ковкой скверы, памятники и замки. Пыльные фасады. Узкие улицы. Разве можно в Канаде найти настолько узкую улицу. Найти место, где было бы настолько тихо. Найти настолько скучных людей. Убожественное калгарское провинциальное - прайд против совещания в Содружестве Наций. Слишком тепло и слишком тупо, как в выключенном холодильнике. Отчетливо несет гнилью. Долго пытался понять, откуда. Трогал обивку кресел. Даже как бы и невзначай наклонился к сидящей впереди старухе — старуха возмущенно обернулась, выдавила из себя мелкую и гадкую сморщенную улыбку. Казалось бы, дома больше застоя. Озера никуда не движутся. Но гнилым пахнет здесь. В каждом углу, на каждой улице. Кроме морга. В морге относительно свежо. - Давай поедем домой, - он неловко и трудно поднимает дочь на руки, усаживая ее на предплечье. Понравятся ли ей истории про мертвяков, вампиров и Франкенштейнов. Она же девочка. Наверное, нет.
Все как-то беспонтово. Потом, когда он успокоился и уткнулся носом в нафталиновое плечо плаща, чтобы не дышать лишний раз прогнившим, где-то снаружи автобуса раздался страшный шум - как будто война, бомбардировка, артобстрел разом. Апокалипсис от Иоанна. Мимо на дикой, какой-то даже неопределимой сходу скорости промчался мотоциклист на уродливой кастомной колымаге, и он подумал: как же это опасно и громко. Мог бы и сбавить на светофоре.
Смерть - политически, - это не страшно и не противно, просто странно, слишком либерально - уравнивает в правах. Ник спросил про стаж вождения. Про проблемы с алкоголем - Брук, естественно, сказал, что никаких проблем нет. Про возраст. Про впечатлительность - и тут же проверил, и все прошло достаточно гладко. Если человеку при виде мертвеца плохеет, ему вряд ли стоит устраиваться даже в Макдональдс. Или в книжный магазин. Про таблетки Ник не спрашивал. Про реки. Про индейку на казенном тюремном подносе, и про мать его жены. Это было бы реально странно - если бы он спросил. Возможно, в таком случае им пришлось бы подружиться. Как с дураком. Качественно и надолго. Он рассеянно поводит плечами. Пальцы Уоллис - у Уоллис во рту. Дружба передается перорально. - Это Вилли мне дал конфету, - ему не стоило бы брать конфет у незнакомых людей, вероятно, но ему двадцать шесть лет. Он имеет право на всякое. Знакомства, конфеты, смерть. Если он возьмет пару смен сверху, например, с утра перед ночной - наверное, скоро он выспится, и ему снова расхочется спать, - она сможет чем-нибудь заняться. Чем-нибудь стоящим. Вроде поступить в свой университет и снова учить какие-то слова. Что обычно делают в университетах. В Европе вообще есть университеты. Или это привилегия Нового Света. - Можно я сяду вперед?

+1

7

Бедные, потерянные, в одежде с чужого плеча. На парковке. Она носит платья давно умершей женщины, он носит плащ немощного старика. Взятые взаймы жизни, символы. Миссис Уолтер была горячо любима, у миссис Уолтер был дом, полный детей, и жизнь - потом тело миссис Уолтер разъел рак. Сгорела почти моментально, - так сказал мистер Уолтер. Здесь живёт её память, в этом доме. В том, в смысле, доме - в Гринуотере. В том, где залитая молоком плита, вероятно, пышно поросла плесенью через неделю после их отъезда. После бегства. Дом, оставленный медленно облетать облупившейся краской и проседать в болотистую почву. Мистер Глисон - о нём трогательно заботится жена. Трогательно и тяжело. Безропотно и спокойно. Пример для подражания. Потерянные - мёртвые, больные, растерянные. Призраки - просвечивают насквозь в пасмурном мартовском воздухе. Им нужна новая одежда, - думает Харпер. Им всем. Им нужно своё - чтобы быть собой. Вернуть себя, вероятно - или обрести. Куда ей теперь складывать стихи - в карманы тяжёлого макинтоша? Куртка ведь осталась на дне реки Нор - подношением, жертвой, даром - он говорил, что куртка последнее, что у него осталось. Теперь они совсем одни, голые и беззащитные, как дети. Как мартовские деревья. Куртка лежит на дне и из карманов сочатся, рассыпаются нанизанными на невидимые строки чернильными буквами, нанизанными на воздух словами - поднимаются к поверхности и лопаются на ней пузырьками, плывут, распластанные, вниз по течению. Будут теперь цепляться водорослями на крючки местных рыбаков - все ирландские рыбаки будут вылавливать её стихи. Её самое сокровенное. Кто-то выбросит их обратно в воду, кто-то соберёт бессвязные фразы и принесёт домой: письма, выпавшие из своих бутылок, письма, которые не планировалось отправлять. Все его слова, все её слова. О них узнают все в этой стране - разберут по кусочкам, по буквам; летом будут плавать, опутанные строками, будут погружать в них руки, лица, будут их пить. Может ли она теперь писать стихи - она не проверяла. Не было времени. Может быть, ей стоит выйти на берег реки Нор с сетью и собрать, что удастся. Может, лучше зайти в воду самой и раскрыть объятия навстречу течению - забрать свои слова обратно. Собрать и переставить как получится: раньше она бродила потерянно и вытаскивала их из воздуха, теперь все в одном месте. Сказанного, впрочем, не вернёшь. Он обещал всё сохранить и запомнить за неё, и в то же утро всё выбросил. Смешно. Может быть, её стихи специальные - приспособленные только для карманов его куртки. Может быть, её стихи можно только вкладывать изо рта в рот - украдкой, наедине, с поцелуями, шёпотом. Может быть, ей и здесь удастся украсть немного слов.
Им нужна новая одежда, - а может, и нет в ней смысла, потому что дом их всё равно с чужого плеча. Дом, где она, вероятно, скоро окажется запертой на долгие месяцы. Он снова будет надолго уходить. Она снова будет тосковать. Это нормально, так положено.
Потерянные, неловкие. Она неловкая. Она не знает, как себя вести. Она знает, как себя надо вести - ей объяснили. Ей сложно. Нужно вести себя как обычно. Нужно быть естественной. Что ей мешает - почему она так напряжена. Она вседа слишком напряжена - Харпер. Как будто ждёт угрозы. Как будто что-то случится. Как будто он свесился с края карьера и сказал: спорим, я прыгну. Она тогда сказала, что не надо, и он не стал. Отложил на три с половиной года. Что, если он попытается снова. Что, если он снова увидит своего мёртвого отца. Что, если он сам решит выловить рассыпанные слова. Тогда река заберёт себе и его - на этот раз окончательно. Нельзя об этом упоминать. Он, впрочем, выглядит так... он выглядит так, будто ему всё равно. Он выглядит так же, как когда он молчал по пути в Вашингтон. Переходное состояние, выжидание, экономия сил. Побочные эффекты, - напоминает она себе. Побочные эффекты. Всё нормально. Ничего страшного. Нечего бояться.
- Я знаю, милый, - она мнётся и слегка краснеет. - Прости, это я виновата: нужно было сразу... мы всё время были вместе и дома, вот я и отвыкла, что люди пользуются телефонами. Прости. Нехорошо вышло. Давай по пути домой заедем и решим этот вопрос? Или завтра... Нужно быть на связи, ты прав. Прости.
Кто такой Вилли - какой-то ребёнок или кто-то с его новой работы. Он равнодушен к сладкому, насколько ей известно - а вот принял и позволил растаять в руке. Европа странная: чистая, кукольная, как Канада, но не такая пресная - дело, вероятно, в том, что здесь давно живут люди. Давно и плотно. Люди на улицах угощают друг друга конфетами. Соседи зовут на чай - может, только у них такие соседи. Может, дело в Глисонах и не все такие. Больше она никого здесь не знает, не считая нескольких врачей, но они, наверное, не в счёт. Будут ли здесь какие-то ещё знакомые: когда-то давно, в прошлой жизни, когда ещё не встретила Алекса Брука, она думала о Европе, но в другом контексте - о Тринити, а не о приземистом доме в Маунт Джулиет. Планов лучше не строить: люди иногда убивают других людей. Или себя. Или рождаются новые люди. Помимо академической Европы существует, в конце концов, и обыденная: сонная и благополучная - почти как дома, если можно условно считать Канаду домом - точкой отсчёта. Какая разница, где существовать. Книги можно читать и здесь. Что-то писать можно и здесь. Любить Алекса Брука и носить его детей можно где угодно. Она кивает: приняла к сведению. Наверное, всё-таки это был ребёнок - ребёнку нельзя отказать. Приходится отпустить его руку, чтобы открыть машину - отклеивается с трудом.
- Конечно, садись, - зачем он спрашивает. Как будто кто-то стал бы ему запрещать. - Сейчас... - в бардачке действительно лежат влажные салфетки - у них всё-таки маленький ребёнок. Она наскоро вытирает руки, чтобы не испачкать салон, оставляет пачку на приборной доске - для него, и переставляет детское кресло назад.

+1

8

Совсем недавно кто-то говорил ему о том, что следует посетить врача. Или кто-то говорил ей. Кто-то говорил им обоим. Этот кто-то был неприятен в том толке, в каком запоминаешь, что не любишь книгу, фильм или человека, начисто забыв причины. Просто такое гадливое, мелочное, безосновательное чувство. Кто это мог быть, - они не особо разговаривали с людьми, пока ездили. Те, что встречались, все больше были разнообразно "славными". Так их называет Харпер. Всех, кто не знает, где находится Арбор Лейк и по какому принципу там делят озера. Всех, кто смотрит на нее, как на мать. Или как на жену. Или как на просто женщину. Тоже, вероятно, славную. Это должно быть приятно. Это отдохновение. Это попустительство. Эта маленькая безобидная правда.
Он был бы отличным сыном для миссис Льюис.
Он спал бы в своей чисто прибранной комнате целыми днями. Иногда вставал бы и вытирал пыль. Никаких занятий - никакого беспорядка соответственно. Он говорил бы мало и все больше по делу. Безо всякой воли и безо всяких желаний он был бы отличным исполнителем - просто стоял бы и грел тарелки на нагревателе тарелок. Или занимался бы чем-нибудь еще таким же беспонтовым и не вызывающим опасений. Ездил бы на автобусах. Послушно ходил на стрижку к соседке каждый месяц. Коротко и презентабельно. Ему было бы совершенно поебать. Надо учиться - хорошо. Надо работать - ладно. Только отъебитесь, пожалуйста. Ради бога, отъебитесь. Со своими революциями и бунтами. Со своим грохотом. Со своими бесконечными завываниями. Человек-экспонат. Человек-препарат. Человек-дегенерат. - Вилли - мой новый друг, - перебивает он и ненадолго затыкается, отчего-то смутившись. За обеденным столом у Льюисов, в этом рюшево-плюшевом, в кружевном и вязаном, вышитом, резном, он бы никогда не влезал в разговоры и на любые вопросы отвечал бы односложно, как будто вынося приговор: ей бы это нравилось, Льюис. Ей бы так это нравилось. Эдипов - Анти-Эдип - сменился бы Федрой. Она бы приставала к нему, может быть. Тихо, спокойно. Без лишнего шума. Так мерзко, как у них это и заведено. Уровень диктата, достойный какой-нибудь местячковой ортодоксальной еврейской диаспоры. У него бы не встал. Ему безразлично. В своем уже чуть сношенном платье Харпер Брук ходит без лифчика. Она занимается домом, он смотрит на нее сбоку. Если может сфокусировать взгляд. Контур груди подчеркивается нежной, какой-то практически физиологической складкой - заломом на ткани. Ему безразлично. Он отмечает: это красиво, - ему безразлично. Красиво, как в музее. Эстетически привлекательно. Она нагибается, чтобы поднять Уоллис с пола, как ей хватает сил до сих пор носить ее на руках, - платье-эксгибиционист нагло сплевывает ему в лицо плавный абрис бедра. Провоцирует. Вынуждает выдать реакцию. Он выдает - отворачивается. Встает из-за стола. Поднимается наверх. Ложится в кровать и накрывается одеялом с головой. - Вилли такой же, как я.
Харпер Брук была бы отличной дочерью для мистера и миссис Брук. Молли научила бы ее кричать. Бен научил бы ее молчать, Пит научил бы ее умирать. Базальные человеческие навыки. Она бы пошатнула город одним щелчком пальцев. Любой, в смысле. Любой город и любую страну. Она развязала бы войну. Две войны сразу. Стравливала бы народы ради забавы. Поджигала бы на людях одежду. Это завораживает - умирание. Кажется. Он не особенно запомнил. Голова забита враньем. Они все врут. Инес в белом халате врет. Майк тоже говорил про врачей - доктор Минкс врет до сих пор в своей ухоженной оранжевой приемной. Он так и не понял, что пошло не так. От чего его следует лечить. С ним все в порядке. За некоторыми исключениями, у каждого из которых есть своя вполне определенная причина. Он навел на нее ружье, потому что не хотел, чтобы у нее были проблемы. Он убил ее мать, потому что она страшно всех заебала. Потому что она решила, что может попытаться на него повлиять. Как это решается обычно?
- У тебя какие-то проблемы?
- Да. Ты мне не нравишься. У тебя идиотская прическа, ты ведешь себя, как мудак. Ты доебываешься до наших баб. Ты слишком громко разговариваешь и никогда ни с кем не согласен. Еще у тебя трясется нога.
После этого обыкновенно происходил мордобой. Просто тупая механическая драка, по итогам которой все оставались довольными. Если нет, драка повторялась. Снова нет - снова повторялась: до достижения взаимного удовлетворения всех сторон. Можно выказать что-то ему. Выказывать что-то ей - это низость. Это глупость. Это вульгарно и пошло. Такое мещанское желание засунуть руку в муравейник и не быть притом укушенным. Не бывает так ни хуя. Не бывает. Он был прав. Или он был неправ. Какая теперь-то разница. Какая разница. Кого вообще это ебет.
Он трамбует ремень в щель между креслом и дверью и откидывает голову на спинку. Его мутит. Муть продолжается уже полгода, вероятно. Он хотел спать, конечно. С того самого вечера, когда они уехали. Когда он проснулся в Саскачеване с головой, набитой горячим титаном, провалявшись в анабиозе с четыре часа. Дорогой - мутная дремота. Предельно сконцентрированное на внешнем тело. Ему казалось тогда, что звук вполне материален. Шорох ее пальто буквально давал ему по лицу. Каждое слово, пропетое из магнитолы, проходилось наждаком по хребту. Гринуотер положил начало подъемам в четыре утра. В двенадцать лег, пролежал до двух, уставившись в потолок. В четыре встал. Прилег ближе к семи и снова встал через полчаса. Полет - ультимативное лекарство от всего, но нельзя же постоянно летать. Лишившись возможности стоять на ногах и контролировать тем свой путь, он вырубился так хорошо и гладко, что, кажется, даже и не понял, что произошло. Возможно, это был обморок. Или вроде того. В какой момент сон стал привилегией. В какой момент эту привилегию у него отобрали. В какой момент на сон пришлось променять все остальное. Собственную голову, собственное тело, собственный член и собственный язык. От него остались только глаза. Закрытые. Естественно. Никто не спит с открытыми глазами - это все байки. Карамель остается на салфетке. Это некрасиво, наверное. Выкидывать чужие подарки. Вилли отдал ему все, что у него было, а он не дал ничего взамен. Грязь твоя кровь твоя. На вкус она сладка и пахнет клубникой.
- Харпер, - она поворачивает ключ, она слушает "тихо" - сейчас это сносно. Какая-то развесистая злобная мразь. Удивительно давит на нервы. И в висках тоже давит. Он протягивает руку и бездумно жмет кнопки. Местные новости. Болтовня на каком-то ебаном европейском диалекте. Попса. Попса. Попса. - Я не хочу пить таблетки. Не надо больше. Я все понял.
Он прячет руку обратно в карман. Какой-то меланхоличный барочный фортепианный перебор. Голову тут же отпускает.

+1

9

Харпер Брук, в девичестве Льюис, естественно, воспитывали для ухода. За мужем, за детьми. Тень в цветастом ли платье на пикнике в Арбор Лейке, в молочном ли старом на больничной парковке - всё едино, суть одна. Опека, забота, обслуживание. Слушай, когда говорят. Говори, когда спрашивают. Если будешь любить - будет проще. Посмотри на свою мать - прекрасно справляется. Никакого мучительного выбора - Элис Льюис реализовалась в муже и детях. У Элис Льюис, между прочим, было отличное образование. Отличное образование, потому что в хорошем университете можно встретить хорошего мужа - такого, как Тревор Льюис. Например. Элис Льюис научила дочь терпеть. Ещё она научила её ждать.
Это смирение.
Ничего нового.
В этом, в общем-то, нет ничего необычного. Она давно привыкла, с самого начала замужества, когда он приходил домой и едва не падал в дверях. Она привыкла успевать возиться с новорождённой Уоллис и уделять ему внимание - много и не требовалось, потому что дома он бывал редко. Да и какое внимание. Пример для подражания - Харпер Брук, которая неведомым образом умудрялась всё успевать. Это смирение - это обязанности. Она знала, на что шла, пусть всё оказалось и хуже. Сложнее. Далее: она выжила, пока он отсутствовал. Далее: она пережила дороги, переезды, приведение в порядок дома и ещё одного дома, его молчание, его горение. Страшно подумать. Страшно подумать, что будет дальше, когда детей будет трое, а он болен, и не на кого рассчитывать. Теперь, правда, не нужно будет думать об учёбе - дополнительные несколько часов в день, чтобы ухаживать за семьёй. Не удивительно, что она была пустой - только сейчас поняла. Не то что бы она жертва. Она знает своё место и свои обязанности. Её для этого растили. Она могла сделать выбор три с половиной года назад и она выбрала. К чему жаловаться - жаловаться она не привыкла. Только какое-то внутреннее беспокойство, тяжесть - не в животе, в котором она много чего носит, а выше - в груди, в горле. Мешает дышать. Неопределённость, когда всё предельно ясно. Это даже смешно - она отчаянно не хотела быть как Элис Льюис, но оказалась замкнута в семье, едва её - семью - создав. Потому что больше некому о них заботиться. Потому что она ответственна. Потому что она их любит. Страшно - Элис Льюис тоже, вероятно, по-своему любила семью. Как не отравить им жизнь. Как всё не сломать - как всё выстроить с нуля. Как не стать чудовищем. Как перестать думать о литературе, когда есть вещи важнее. Как перестать думать о смерти. Как они справятся, если она не справится - как он со всем справится, что будет с ним и с детьми. Страшно - нужно поменьше думать о будущем. Есть только сегодня. Сегодня - это мантра. Новая молитва Харпер Брук.
Смирение - если смириться, то можно ненадолго очистить голову от лишнего. Никаких сомнений. Всё так, как оно есть.
Она справится.
Она должна быть спокойной.
Она ответственна.
Господи, как страшно.
- Такой же, как ты - это какой? - его друзья. Сложно представить Тима, Джонни или Эшли, которые угощали бы Алекса Брука карамелью. Или Майка. Эшли, впрочем, в аэропорту положил ей в карман упаковку леденцов - сказал, на случай, если укачает. Её друзья - не друзья, а те, в чьи машины она садилась, постоянно покупали ей сладости, но это ведь другое. Они все не такие, как он. Никто не такой, как он.
Она трогается было с места, но останавливается. Руки остаются на руле - просто лежат. Тихо выдыхает и поворачивает лицо к мужу.
Журнал ХИЗЕР, март'18. Тема номера: здоровая семья. Три разворота о многоплодной беременности: если готовишься умирать родами, то готовься заранее. Подробный разбор наследственных психических заболеваний. Заметка о пользе закаливания (холодная вода дарит жизнь). Весенняя уборка и памятка начинающим садоводам. Дети: достаточно ли социализирована твоя дочь, если общается только с родителями. Животные: вы подобрали собаку с улицы - что делать. Литературный уголок: избранное из "Постижения жизни" Лоуэлла. Приложения: очередная порция нелепых стихов наших читательниц; "Хор Медеи: миф и женская поэзия после 1950 года" Вероники Хауз (распространяется по подписке).
Журнал ХИЗЕР - эксклюзивно в каждой врачебной приёмной в городе Килкенни, Ирландия.
Инструкции: что делать, когда у твоего мужа биполярное расстройство, а также что делать, когда у твоего мужа биполярное расстройство и он подавлен таблетками, а также что делать, когда у твоего мужа биполярное расстройство и он хочет отказаться от лечения. Между страницами вместо пробников с очередным кремом для рук вложен буклет, на буклете крупным шрифтом: "Когда у вашего близкого БАР". Буклет дала доктор Портер. Где-то были... - она вдруг вспоминает, -  где-то были буклеты, которые дали ему ещё там, в Канаде. Остались где-то далеко. Он пытался, - она вдруг вспоминает. Он пытался.
Он всё понял - как всегда. Как всегда - это значит, что он ничего не понял и сдаётся. Откуда в нём эта вина. Что она такого сделала - неужели была слишком настойчивой. Слишком чёрствой или чрезмерно внимательной - неестественной. Он всё понял - это значит, что он устал.
- Алекс, послушай меня... - она говорит медленно и мягко. Предельно доходчиво. - Это не наказание - таблетки. Ты ничего дурного не сделал. Тебя никто не принуждает их пить. Я знаю, что то, что произошло, не было... - мнётся секунду, подбирая нужное слово, - несчастным случаем. Я не хочу тебя терять, ты понимаешь? И чтобы тебя у меня отобрали, пусть даже на время, я тоже не хочу. Мне тоже тяжело видеть тебя таким... подавленным из-за лекарств, но это временно. Это во благо, нужно только немного потерпеть. Доктор Портер обещала скорректировать дозировки. Этот процесс займёт какое-то время, но потом всё наладится. Это всё... ну, химия. Пойми, пожалуйста... - устало прикладывает ладонь ко лбу, - я не знаю, как мне быть, если с тобой снова что-то случится. Ты сам вправе выбирать, милый, сейчас тебя никто не заставляет, но могло быть и хуже. Мне бы хотелось, чтобы ты понимал, как тебе важно заботиться о себе. Оно не исчезнет само собой, как простуда или царапина. Я хочу, чтобы ты чувствовал себя хорошо. И чтобы ты жил. Потому что я люблю тебя, и ты нужен мне... и детям. Вот и всё. Подумай об этом, прежде чем решать, ладно?

Отредактировано Harper Brooke (2017-10-28 20:05:23)

+1

10

До Инес к нему заходила, естественно, Эстель.
- Ну, мистер Брук, - она закатила рукава и очень, очень, очень мило улыбнулась. Затем достала нож. Медицинский нож. Маленький медицинский нож. У него есть название, но мистер Брук его забыл. - Как поживаете?
Она положила лезвие ножа в дырку между его ключицами и несильно провела им вниз. Он сказал: у меня болит горло. Эстель натянула на руку перчатку, поиграла пальцами перед его носом и покачала головой. Что это значит, он не понял. Вероятно, у него ничего не должно болеть. Он же в больнице. Его лечат. Он решил: стоит помолчать. Она какая-то неприятная, эта Эстель. Какая-то педагогически неусваиваемая. Он опустил голову и посмотрел вниз. Безо всякого интереса. Внутри все оказалось влажное и красное, как чей-нибудь рот. Чистое, впрочем. Как после влажной уборки.
Он сказал: можно, я больше не буду отвечать на вопросы.
Она сказала: конечно, можно. Очень, очень, очень мило улыбнулась снова. Я - опытный врач. Я все пойму сама.
Она засунула в него руку и вытащила из него:
1. Его первую девушку: до какого-то времени они называли их "девушками", женщин, с которыми спали более-менее продолжительно, раз или два, и эта была первой, она была старше, он был идиотом, в смысле - еще хуже, чем сейчас, она зажала его в углу, он подумал: это несправедливо и зажал ее в ответ, она дала потрогать свое колено, у нее были красные, красные, красные губы, она оставила свои красные губы на нем везде, он оставил свои на ней, но об этом никто не узнал - до следующего утра, - на следующее утро знали все, когда она подошла к нему на первом этаже школы и поцеловала обесцвеченным своим по-учебному ртом в красный его ею искусанный, и он почувствовал что-то очень странное, какую-то пока невнятную, но очень яркую хтоническую мощь, она достала из него его первую девушку и засмеялась очень, очень, очень мило, и он смутился, и, кажется, даже покраснел. Ушами, как и обычно. И она снова засмеялась очень, очень, очень мило, и засунула руку глубже.
2. Его первое убийство: сначала - тех птичьих детей, плачущих на заднем дворе дома, провонявшую хлоркой стоматологию, потом - собаку между двумя домами под кроваво-красным, как рот его первой девушки, кленом, кроваво-красную, как рот его первой девушки, кровь на джинсах, кроваво-красный фильм Дарио Ардженто про кроваво-красного Карло, которого тащат по улицам Рима, кроваво-красное пятно на его футболке в ночь, когда он пристрелил мать собственной жены, и она засмеялась очень, очень, очень мило, и объяснила: это бывает. Ничего страшного. Все мы кого-то убиваем.
(Под стерильной лампой он был вывернут наизнанку, как в прозекторской, и чувствовал себя голым, "чувствовать себя голым" - это ощущение, к которому он не привык. Он одет или он гол, но он не "чувствует". У него слишком мало времени, чтобы что-то там "чувствовать". Особенно - то, от чего тошнит)
Она сказала: "кроваво-красная кровь" - сразу видно, что ты дурно учился в школе. И засмеялась очень, очень, очень мило, и снова пошевелила пальцами, и ему стало щекотно.
3. Его первую прочитанную целиком книгу: учитель английского задал Китса, он открыл первую попавшуюся страницу и понял, что строчки здесь очень, очень, очень одиноки, и он может перечитывать одну и ту же хоть сто раз, если непонятно, и ничего не терять, учитель английского ставил ему высшие баллы за подробный анализ на шестнадцати листах, он писал "анализ" через две "н", ошибочно предполагая этимологию, учитель английского считал, что это очень поэтически, Брук считал, что это очень хорошо - когда между строчками такие дыры, когда есть, куда увести взгляд. Когда на страницах столько белых пятен. Поэзия - это очень просто: ты просто открываешь глаза пошире и позволяешь им...
Ей стало неинтересно, и она полезла дальше.
4. Его первую музыку: Том Уэйтс. Блю валентайн. Она почесала нос свободной рукой: и все?
И все.
Ей пришлось дернуть края, чтобы разошлось дальше, и он подумал: хорошо, что я работал мясником. Все эти спецэффекты не производят совершенно никакого впечатления.
5. Его первую жену: она вытянула ее за руку из надреза, кончающегося у лобка, всю в околоплодной, околоблудной этой человеческой слизи, происхождение которой было здесь органически неуместно: она врач и должна понимать, что у него нет матки, это не предусмотрено его физиологией, - и она снова почесала нос, и сказала: ну, подожди. Я ума не приложу, как ты умудряешься врать селезенкой, и кишечником, и печенью, но ведь это невозможно - чтобы она была твоей женой. Посмотри на себя, - он посмотрел. Очень презентабельно. Все органы на месте. Что не так? - Посмотри на нее, и он посмотрел. Она была - как всегда, - как поэзия. Она похожа на чистый лист. Чистый лист - это не категория опыта, не категория глупости, не категория невинности. Чистый лист - это то, на что он может смотреть бесконечно и не мучиться головной болью от напряжения, не болеть глазами и не чувствовать себя мучительно тупым. Чистый лист, - луна - дырка в другое небо. Чистый лист - зона комфорта. Белые глаза и белое платье, белая челка на белом лбу. Зачем тебе этот бант, ты же человек, а не подарок. Нельзя дарить людей. На дворе двадцать первый век. Что за архаика?
Кто-то скидывал кого-то с бесконечных пароходов... куда-то... зачем-то. Он поджег на хуй сам пароход. Он был прав. Эстель - опытный врач. Психиатр, патологоанатом. Портной. Шахтер, - руки незначительно чернеют с каждым погружением. Астроном. Шаман-эсхатолог, реаниматор теоретического толка. Она выпотрошила его и потеряла к нему интерес. Она все-таки очень, очень, очень похожа на дуру. Он старался врать ей по-французски. Всей внутренней мускулатурой. Всеми своими полостными костями. Его жена, рожденная очередным его посмертным враньем:
Поводырь,
Сиделка,
Отравитель, наемный убийца,
Лекарь, исцеляющий наложением рук,
Акушер, исцеляющий наложением спиц,
Смерть,
Зима,
Мать,
Поэт.
(Он испытывает к ним слабость. Его любимый цвет - белый)
Ник сказал: у нас, конечно, не хватает санитаров. Санитар - сильный человек. Он берет здоровенный медицинский нож (у него есть название, но он забыл), и режет череп. Он вытаскивает мозг и кладет его в грудную клетку, а голову забивает опилками и ветошью. Смерть - это блаженство, мистер Брук, - сказал он и очень, очень, очень мило улыбнулся. Иногда они просят побрызгать мертвеца духами, чтобы на прощании создавалось впечатление, что он живой. Мы красим им лица и подклеиваем веки суперклеем, чтобы не ввалились, когда иссохнут глаза. Он смотрит в зеркало заднего вида. Он выглядит свежо. Он пахнет неплохо - она посмотрела на него выразительно как-то за завтраком, случайно, но он понял и решил побриться, и побрился, и от ворота бадлона до сих пор несет одеколоном. Создается полное впечатление, что... случай был очень... счастливым... как билет. Или брак. Или дни. В этой пьесе Вилли было около шестидесяти, и он только и умел, что спать. Бедный Вилли. Ему нравится Беккет. Бруку. Бруку нравится Беккет. В драматургии тоже много белых пятен. Она объяснила ему как-то раз, в июле, когда он рассказал про путешествия сумасшедшей мормонки в белые земли, - это называется "лакуна". Он решил, что "лакуна" и "лагуна" - одно и то же. Потом она танцевала в озерном молоке и наливалась белым, потом она лежала белой в блевотно-розовой, как кукольная коробка, палате. Зачем тебе эта коробка? Ты же человек, а не подарок. Какая-то архаика. Потом были белые кухни. Белые платья. Потом - белые таблетки. Потом он устал. Ему снится снег.
Барокко - внутреннее противоречие. Благородная сложность, беспокойное величие.
Он все-таки удивительно жалок. Как задубевший от сукровицы бинт.
- Я не верю доктору Портеру... я даже его не знаю, - он пожимает плечами и отворачивается к окну. Он спросил, она ответила. Он не спрашивал, но она все равно ответила. Он разведывал обстановку. Заглянул в кухню, чтобы понять, в каком мама настроении. Выпустит из дома добровольно или придется снова лезть через окно. Мама занимается всеми лекарствами и общается с докторами. Мама заставляет пить дрянь, когда в очередной февраль скосило с температурой. Чтобы не прогуливать школу. Мама заставляет менять постельное белье и заправлять кровать. Он бы никогда вообще ее не заправлял. Зачем, если потом опять ложиться спать. - Я тоже тебя люблю. Давай поедем домой. Мне здесь не нравится.

+1


Вы здесь » Irish Republic » Архив незавершенных эпизодов » somehow DECEASED keeps getting stamped in red over the word HOPE