Irish Republic

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Irish Republic » Прошлое и будущее » Иосиф поступил, как повелел ему Ангел Господень, и принял жену свою


Иосиф поступил, как повелел ему Ангел Господень, и принял жену свою

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

http://images.vfl.ru/ii/1465680290/2d3d0160/12992858.png
Иосиф поступил, как повелел ему Ангел Господень, и принял жену свою Мф 1:24

http://s3.uploads.ru/PfVvO.jpg

http://images.vfl.ru/ii/1465680290/7d64ae6d/12992859.png

УЧАСТНИКИ
Ренато и Эннис Гвидиче, Келлах Морриган
ДАТА И МЕСТО
19-25.03.2011
Дублин, собор Святой Марии
САММАРИ
5 Благословит тебя Господь с Сиона,
  и увидишь благоденствие Иерусалима
  во все дни жизни твоей.
6 Увидишь сыновей у сыновей твоих.
  Мир на Израиля!
Пс 127:5-6

http://images.vfl.ru/ii/1465680290/2d3d0160/12992858.png

НПС

КАРТОЧКА НПС

ОСНОВНЫЕ ДАННЫЕ
Эннис Гвидиче (Ennis Guidice), мать, потерявшая ребёнка в несчастном случае
ИГРОК
Tilly Tail
ВЫГЛЯДИТ ПРИМЕРНО КАК
Julianne Moore


КАРТОЧКА НПС

ОСНОВНЫЕ ДАННЫЕ
Ренато Гвидиче (Renato Guidice), отец, потерявший ребёнка в несчастном случае
ИГРОК
Dylan Moore
ВЫГЛЯДИТ ПРИМЕРНО КАК
Bart Freundlich


[AVA]http://s8.uploads.ru/7wHhE.jpg[/AVA]

0

2

Двери церкви распахнулись, впуская в тихий дремотный полумрак солнечные лучи, и мужчину, который как-то неуклюже протиснулся в образовавшуюся щель и с неожиданным грохотом, напугавшим его самого, захлопнул резную створку, отсекая солнце за собой.
Он был давно небрит. Борода, скрывавшая нижнюю половину его лица, раньше такая опрятная, сейчас висела клочьями. Кое-где в ней запутались крошки. Рубашка, выглядывающая из-под расстегнутого пальто, не отличалась особой свежестью. Под мышками темнели полукружья пота, да и вообще она давно нуждалась в глажке, да и в стирке тоже. Он в нерешительности остановился у скамей, но потом прошел к самой статуе Девы Марии, и, встав у её подножия на колени, сложив руки в молитвенном жесте, молча уперся в них лбом. Руки мелко дрожали. В голове вихрем пролетали обрывки молитвы, отдельные слова того, что он должен был и хотел сказать перед лицом святой, но из перебивала гулкая пустота. Он бессильно уронил руки на колени и поднял голову, смотря снизу вверх на статую. Снизу ему казалось, что она смотрит на него с укоризной, осуждающе. Что говорит ему, что всё, что сейчас происходит с ним – это наказание за грехи, тысячи грехов, больших и маленьких, тех, которые он забыл сразу же, и которые останутся в памяти навсегда.

Господи, ответь, неужели я был так грешен, что теперь расплачиваюсь такой ценой?

И сейчас он грешил: унынием, перемежающимся гневом. Раз за разом, образовывая из этих несменных элементов нескончаемую карусель, с которой так хотелось слезть. Но было некуда.

Господи, и ты, Дева Мария, ответьте, как отринуть эти два смертных греха, если кроме них мне ничего не остаётся?

Ренато Гвидиче был пуст, как выпитый до дна сосуд. Пустота эта была видна сразу, по глазам, обрамлённым глубокими черными тенями. Которые, как известно, зеркало души. Он смотрел перед собой, но видел ничто. То самое, которое было внутри него. То самое, которое спеленало его тугим коконом и не давало ни вдохнуть, ни выдохнуть. То самое, которое вытеснило из самых глубин всё, до капли, и теперь только периодически озарялось всполохами боли, злости, и отчаяния.

Господи, ответь, Ты же зовешься милосердным. Где же оно сейчас, твоё милосердие, когда оно так нужно?

Он не знал, зачем пришел сюда. Зачем приходил до этого. Даже Богу не под силу сделать то, чего он действительно хочет – развернуть время вспять. Он искал успокоения, но не находил его и здесь. Он искал смысл, но всё здесь молчало, не желая ему открывать его. Но ноги сами несли его сюда. Раз за разом. В двери, потом к Деве Марии, а потом в конфессионал.
Ренато с усилием встал, опираясь на пол, и прошел к исповедальне, откуда мгновением ранее вышла женщина со слезами на глазах, но с видимым облегчением в душе, которое чувствовалось на расстоянии. Он пропустил её, сделав шаг в сторону и, набрав в грудь воздуха, будто перед нырком, вошел внутрь. Опустился на колени.
- Благословите меня отец, ибо я грешен… - нерешительное крестное знамение и время, чтобы сделать еще вдох, - Последний раз я исповедовался месяц… Нет, два… Не помню.
Он сжимает виски руками. Как узнать время, когда для тебя оно слилось в одну тошнотворно бесконечную ленту?
- Я грешен… Я гневалс… Гневаюсь. Унываю. И… И завидую, - он вспомнил, что захлестнуло его, когда он увидел минуту назад ту женщину. Когда он понял, что ей, а не ему даровали здесь облегчение.

Господи, молю тебя… Сделай что-нибудь, я не выдержу этого!
[AVA]http://s0.uploads.ru/wCvI6.png[/AVA]
[NIC] Renato Guidice [/NIC]

Отредактировано Dylan Moore (2018-03-21 12:51:34)

+3

3

Мать больна. Вот уже вторую неделю он слоняется по Дублину как неприкаянный - из выделенной ему комнаты на утреннюю мессу, потом в больницу, потом возвращается обратно, отсиживает свою вахту в конфессионале, возвращается в больницу... Иногда остаётся там ночевать.
И не перестаёт молиться.
Розарий он уже может отсчитывать не по чёткам, а по количеству ударов сердца, вдохов и выдохов, по количеству шагов. От комнаты до сакристии - два десятка. Ещё два десятка - подготовка к мессе, полное облачение без излишней суеты. Ещё десяток - между благословением Святыми Дарами после Адорации и собственно мессой. Следующие пять десятков - дорога до больницы. И в больнице, разумеется, это его молитвенное бдение на заканчивается.
За Эрин молится весь немаленький приход, все молитвенные группы так или иначе участвуют в попытках выпросить ей здоровья у Бога и Марии, но её состояние не становится лучше. Хотя и хуже не становится - только это и даёт надежду, что когда-нибудь все они выпросят её обратно.
Сегодня он исповедует - в больнице Сколи, безапелляционно заявивший о том, что племяннику необходим выходной от больничных забот. Впрочем, усидеть в комнате Келлах не смог, и едва только дядюшка отчалил из собора - отправился в исповедальню. Здесь было легче. Здесь можно было погрузиться в то, что он должен был делать. В то, что являлось его прямыми обязанностями. В то, в чём он уже какое-то время не чувствовал полноты необходимости своего присутствия. Мысли о том, насколько верно было истолковано его призвание, с каждым днём крутились в голове всё быстрее, не давали покоя, заставляли задуматься обо всём на свете. И в первую очередь о том, на своём ли он сейчас месте.
- Идите с Богом, - с едва заметно вынужденной улыбкой попрощался он с женщиной, последние полчаса рассказывающей ему о своих проблемах.
Едва за женщиной закрылась дверь, Келлах уже не смог бы воспроизвести её проблему. Неплохое качество для исповедника - тут же забывать всё, что было рассказано ему. Отвратительное качество для исповедника - очищать разум от высказанных проблем как можно скорее.
- Бог да будет в твоём сердце, чтобы, сокрушённый духом, ты исповедовал свои грехи, - скорее автоматически, чем действительно искренне проговорил Келлах, осеняя крестом склонившего колени мужчину. Но что-то здесь было не так, и это непривычное "не так" заставило Келлаха подобраться и склониться к решётке, разделяющей пространство конфессионала, чтобы лучше слышать всё, что пришедший мужчина собирался ему поведать.[AVA]http://s8.uploads.ru/7wHhE.jpg[/AVA]

+2

4

Ренато затаил дыхание, услышав голос священника. Грешил он? Грешил. Непрерывно, особенно последнее время. Раскаивался ли он в этом? Нет… Его злоба, равно как и уныние казались ему обоснованными. Единственно правильными, на этом этапе его жизни. Этап… Мерзкое слово. Не так. В той яме, из которой он не мог выбраться, ему оставалось только впадать в отчаяние и ненавидеть ту, которая подвела его к краю этой ямы и столкнула вниз. Но раскаиваться он должен был. И это заставляло его ненавидеть и самого себя. Как он объяснит это?
Голос был незнаком. Новый священник, который не знает всей этой истории. От этого было еще непонятнее, с чего начинать.
- Я грешен… Грешен… - как заведенный повторяет он, сжимая кулаки до побелевших костяшек, оставляя на ладони вмятины от изгрызенных ногтей. – Я… Мой сын… Ему было полгода, моему Бартлею. Почти полгода, без трёх дней. Мы хотели созвать гостей на его шесть месяцев, ведь у малышей празднуют и такие даты. Стол, подарки, он бы не понял всего этого, я знаю, слишком мал, но… - он осекся, понимая, что оттягивает момент, когда придется произнести эти слова. – Он… Его не стало.
Ренато зажмурился и прерывисто вздохнул. Сухая ладонь накрыла глаза, желая сдержать поток слёз, которых не было. Они так и не пришли. Ни сейчас, ни раньше. Как-будто это горе осушило его до дна, во всех смыслах. Он бы не удивился, даже если бы разрезал себе вены, а оттуда бы высыпался бурый порошок, который когда-то был его кровью.
- Врачи сказали, что это СДВС, синдром детской внезапной смертности. Когда здоровое сердце внезапно останавливается. Хорошее оправдание, чтобы не искать причину. И чтобы никого не винить. – мужчина сам не заметил, что голос его становился громче, - В этот момент с ребенком была моя жена. Она уложила его спать и пошла заниматься своими делами, смотреть свой сериал, будь он трижды проклят! Она не заметила, понимаете? Не заметила, что мой… наш… сын перестал дышать! Она думала, что он спит! Четыре часа!
Ногти прорвали кожу ладони, но Ренато не заметил и этого. Он снова и снова возвращался в тот день, когда он вернулся с работы домой, а там его встретила Эннис. Рассказала, что Барт сегодня совсем умотался и дрыхнет уже битый час. Она рассказывала это и смеялась. Он никогда не забудет эти десять шагов до детской. Когда он наклонился поправить одеяльце, а через мгновение орал и тряс бездыханное детское тельце, надеясь, что тот сейчас откроет глаза, разразится протестующим рёвом. И как жена беззвучно сползла по стене, прижимая ко рту дрожащие руки. Раньше он только читал в книгах, как пишут о том, что мир сжимается до точки. Его мир тогда был размером с детскую кроватку.
- Ненавижу… - вырывается изо рта свистящий шепот. – Она убила моего сына…
Кулак прижимается к губам, будто силясь затолкать обратно эти слова, столь не подобающие для этого святого места.
- Я грешен, грешен, грешен… - опять повторяет он, заменяя этими словами всё. Боль, молитву, надежду.
[AVA]http://s0.uploads.ru/wCvI6.png[/AVA]
[NIC] Renato Guidice [/NIC]

Отредактировано Dylan Moore (2018-04-03 10:34:06)

+2

5

Иногда странное ощущение, кажется, впивается под ногти, заставляет болеть саму кожу. Странное ощущение безысходности, бессилия и собственной бесполезности.
Келлах едва слышно вздохнул, одними губами произнеся поминальную формулу. В детстве, когда он только начинал служить у алтаря в качестве министранта, дядя не позволял ему прислуживать на похоронах детей. Впервые вблизи маленький и ослепительно белый гроб он увидел в пятнадцать. И, кажется, до сих пор помнил так, будто это было буквально вчера, то, как дрожали его руки, когда хор пел полагающийся псалом.
Как говорить с человеком о смерти его ребёнка он не знал. Не помнил, что говорили ему все те священники, которым он раз за разом пытался исповедоваться после гибели Мойры. Ему казалось, что он был глух и слеп, полностью утонув в своём горе. А сейчас, за тонкой деревянной решёткой, разделяющей кабинки конфессионала, он слышал самого себя и абсолютно не знал, что сказать.
- Как давно это произошло? - прижавшись плечом к тихо застонавшей деревянной стенке негромко спросил Келлах, всматриваясь в темнеющие провалы решётки. На лицо мужчины - подвижное, но исполненное скорби - то и дело ложились прозрачные блики света от лампочки, вкрученной под самым потолком той части конфессионала, которую всегда занимает священник. В тонкое обжигающее стекло билась одинокая муха, своим жужжанием вносящая хоть какую-то жизнь в помертвевший собор.
Когда неясны обстоятельства греха, следует выяснить как можно больше деталей, сопровождавших совершение этого греха. Но как быть с тем, что совершается вновь и вновь, не прекращаясь даже с касанием коленей подколенника, находящегося внутри конфессионала - места, где греху положено отступить? Как быть с тем, что склонивший колени не может оттолкнуть от себя грех буквально физически, вцепляясь в него с такой силой, что кажется будто проще убить человека, чем дать ему почувствовать свободу от разъедающего саму плоть адского пламени.
- Что вы делали в этот день? - неожиданно приходит совершенно отвлечённый от сути исповеди вопрос, и Келлах выпаливает его раньше, чем успевает задуматься о его целесообразности. - Что это был за день? Какое у него было утро?
Как знать, может быть это могло бы вырвать этого мужчину из непрекращающейся круговерти боли. Келлах, во всяком случае, надеялся, что не услышит проклятия в ответ.[AVA]http://s8.uploads.ru/7wHhE.jpg[/AVA]

+2

6

- Третьего февраля… Третьего февраля около трёх часов дня. А обнаружили, что он… -Ренато судорожно сглотнул. Кадык дёрнулся под кожей, и что-то внутри заклокотало. – Что он… Уже не дышит, только в половину восьмого вечера. Он уставился на свои колени, обтянутые тканью брюк, на которых светлели пятна весенней грязи. «Наверное, надо было их почистить перед выходом», - как-то внезапно вспыхнула в голове мысль и погасла, будто почувствовав свою неуместность.
А следующий вопрос был настолько внезапен, что мужчина дёрнулся, как от удара током. В недоумении посмотрел на решетку, скрывающую лицо вопрошающего. Потом перевел взгляд на деревянную стену перед собой и ответил ровным спокойным голосом, который удивил даже его самого.
- Утро началось в шесть утра. По правде говоря, мы и не спали толком. У Барта тогда резались сразу два зуба – сверху и снизу. Зудело, наверное, просто зверски, даже мази помогали ненадолго, мы с Энни по очереди дежурили. Только под утро задремал, горемыка. А я поехал на работу, - Ренато сосредоточенно посмотрел в потолок, вспоминая то утро. Как ни странно, но горло перестало сдавливать, а глаза – щипать, - Я работаю архитектором, мы как раз в этот день должны были утвердить макет, на строительство небольшого зоопарка. Или как они там называются… Знаете, такой, с бабочками. Всё прошло довольно быстро, я позвонил Энни и сказал, что вернусь домой пораньше. До этого я несколько месяцев возвращался за полночь, были трудности на работе. А Энни рассказала, что Барт сегодня на своих бегунках уехал в кухню и застрял там между стульями и очень сильно ругался…
Ну вот, опять. Он замолчал, представляя себе эту картину. И улыбнулся. Пальцы задрожали. Все эти полтора месяца он избегал воспоминаний о сыне. О том, как он играл с любимой погремушкой-зайчиком, как удивлялся и хохотал, когда Энни пускала мыльные пузыри перед его мордашкой. О том, как долго что-то лепетал, когда его оставляли одного в кроватке, будто с кем-то разговаривал. Эти воспоминания были приятны. Но сразу после них приходило понимание, что кроме них от Барта ничего не осталось, и тогда хотелось выть, кидаться на стены. Ударить Эннис. Прыгнуть из окна. Подумать только, месяца три, не меньше, он видел ребенка по большей части либо спящим, либо на экране телефона. Да, он зарабатывал на жизнь жене и ребенку. А сам эту жизнь и пропустил…
- А потом я вернулся домой. Энни сказала, что Барт устал и уже давно спит. Я хотел посмотреть на него, а дальше… А дальше всё. Конец.
Это и правда был конец. Конец жизни, конец смысла, конец семье. Всему. И всем. Один маленький детский трупик и два живых мертвеца.
- Знаете, святой отец… - Ренато смотрел пустым взглядом перед собой, сложив подрагивающие руки на коленях, - Когда потом патологоанатом сказал примерное время смерти наступило, я вспомнил, что в этот момент я выбирал в кафетерии взять мне сэндвич с ветчиной или с индейкой. Я не знаю, почему мне так это запало, но я никак не могу это выкинуть из головы. Мы все жили дальше, как обычно. Не грянул гром, ничего не ёкнуло. Я не могу понять, как это возможно, святой отец.
[AVA]http://s0.uploads.ru/wCvI6.png[/AVA]
[NIC] Renato Guidice [/NIC]

Отредактировано Dylan Moore (2018-05-13 12:53:35)

+1

7

Что делать, когда ты абсолютно не понимаешь, как нужно поступить? Когда всё, что в тебе есть, - тягучий ком сопереживания. Когда ты не представляешь, а слишком хорошо знаешь, что такое - держать на своих руках своего собственного ребёнка и понимать, что он никогда больше не рассмеётся тебе в ответ, не обнимет тебя, что ты никогда не увидишь как он будет расти.
Что делать, когда хочется закрыть глаза и просто не быть?
- Это огромное горе, - глухо произнёс Келлах, стараясь отвернуться от решётки, будто человек за ней мог увидеть, как начинают дрожать его губы, а пальцы стискивают бревиарий так, что его кожаная обложка начинает скрипеть. - Говорят, что нет сильнее боли - пережить своё дитя...
И в этих его словах всё - сочувствие, сопереживание и понимание. Келлах не всегда понимал как у священников в конфессионалах получается говорить так, что создаётся впечатление, будто кто-то бесконечно добрый бережно обнимает тебя за плечи. И это осознание пришло к нему уже в семинарии, ближе к последнему её курсу. Во время исповеди человек говорит не человеку, но Богу, и Он обнимает человека, Он прощает, Он исцеляет. Удивительно было понимание того, что как раз это он всегда знал. Поэтому и говорил он сейчас негромко, стараясь прислушиваться к тому, что просится изнутри, к тем словам, что идут сквозь него.
- Вы помните много хорошего, - Келлах снова вглядывается в темноту за решёткой, не пытаясь, впрочем, рассмотреть мужчину за ней. Его внимание больше занято той темнотой, что окружает говорящего. Она почти символично сгущается, окутывая измученного горем отца. - Вам нужно держаться этих воспоминаний, позволять им наполнять вас. Не позволять себе тонуть в горе и горечи...
Это было трудно. Трудно говорить так, чтобы слова не воспринимались как жёсткое указание переломать себя изнутри, попытка заставить себя стать другим человеком. Но Келлах надеялся, что у него получается выдержать этот баланс между твёрдостью и состраданием. Об этом он взывал к Святому Духу сейчас.
- Вы хорошо осознаёте свой грех, - не был он высказан, ну так что? Келлах слышал о нём в каждом "грешен" и "ненавижу" этого мужчины за тонкой деревянной стенкой. Слышал в его дыхании, как сдавливает ему горло боль и ненависть, в первую очередь, к самому себе. - Но вам нужно перестать обвинять себя в нём. Вам нужно простить... простить себя самого. С нами всё всегда происходит не просто так. Что бы ни случилось в жизни - это толчок к новому шагу, к изменениям. Главное, не сдаваться греху, бороться с ним, - он перевёл дыхание, только теперь понимая, что пальцы, сжимавшие бревиарий, онемели. Сжал кулак, пытаясь вернуть чувствительность. И словно поняв что-то, поднял руку выше - так, чтобы мужчине за решёткой она стала видна. - Мы как губка, которая впитывает любую жидкость, в которую её опускают. Но грех - это грязь, забивающая в этой губке все пустоты. Эта грязь способна заполнить губку полностью и засохнуть, погубив её безвозвратно. Исповедь - это чистая вода, которая очищает губку от любой грязи. Прощение - это чистая вода. Любовь - чистая вода. Позвольте им очистить себя. Впустите их в своё сердце.[AVA]http://s8.uploads.ru/7wHhE.jpg[/AVA]

+1

8

Не так. Эти слова звучали не так. Сколько раз Ренато слышал за эти дни о том, что самое большое горе для родителей – это пережить своих детей? Не счесть, да и не припомнить. В них он слышал сопереживание. Дежурную фразу, когда человек не хочет вникать, но сказать что-то необходимо. Однажды даже он слышал злорадство. От кузины своей жены, которая не могла пережить того факта, что у Энни, которую Гвен считала неуспешной и жалкой, жизнь почему-то оказалась намного счастливей. Но сейчас он слышал в этих словах боль. Боль человека, который в полной мере понимает, что говорит. Может ему показалось. Настолько он хотел, чтобы кто-то его понял, понял, что он чувствует, что не даёт ему покоя.
- Вы знаете, - тихо сказал он, то ли спрашивая, то ли утверждая, и тщетно пытаясь рассмотреть фигуру священника в проёмах решетки. 
Но дальше его как током дёрнуло. Ренато снова взглянул на решетку, но уже с гневом.
- Я не хочу помнить это хорошее, понимаете? Не хочу. Я мечтаю, чтобы меня ударили по голове и я потерял память. Чтобы оно не вставало вот тут, понимаете? – Ренато схватил себя рукой за горло и сжал. Там, куда каждый раз подкатывал комок. Это было больно, физически больно. Каждый раз он думал, что вот-вот и этот ком не даст ему сделать следующий вдох, не пропустит воздух в лёгкие. И тогда всё наполнялось болью и надеждой, что тогда это всё закончится само собой. – Куда ни взгляни, везде напоминания о Барте. Мне кажется, что он вот-вот подползёт на четвереньках из-за угла и схватит меня за штанину. Я лежу на кровати, и мне кажется, что сейчас покажется его мордашка. Он как раз начал пытаться вставать, хватался за покрывало, подтягивался. Сначала появлялся хохолок, который Энни никак не могла уложить, потом удивленные брови, а потом глаза, а потом резко всё исчезало, потому что он падал. Мы всегда так хохотали над этим… А теперь, что? Как я могу вспоминать это, если знаю, что этого никогда не будет? Что он так и не сможет встать, ходить? Я пытаюсь работать, но вижу, как Барт каждый раз пытается схватить домик с макета, который был дома, и облизать его. Он везде, понимаете?! Именно эти воспоминания и наполняют меня отчаянием!
Ренато захлебнулся и снова уставился на сжатые в кулаки дрожащие руки. Глаза нещадно щипало, но слёз по-прежнему не было.
- П-простите, святой отец… Я не должен был… Я, да… Осознаю…
Он сморгнул, слушая священника и наблюдая за его жестом.
Ненавидел ли он себя самого? Жену – да. Врачей – да. А себя? Наверное тоже… За то, что так мало времени проводил дома. За то, что клялся всю свою жизнь посвятить сыну, а в итоге пропустил её мимо. Но разве он знал, что эта жизнь будет так коротка? А если бы она была длиннее, разве что-то изменилось бы? И с ужасом Ренато понимал, что нет, всё осталось бы так же. Он видел бы ребенка в редкие выходные и удивлялся бы, что он уже не в третьем классе, а в седьмом. В конце концов, он ненавидел себя за то, что не настаивал на посещении врачей. Может тогда бы смогли найти то, что остановило крохотное сердце его сына. И он ненавидел себя за то, что старательно ненавидел всех вокруг себя, но не себя самого.
- А как простить других?  Я… Понимаете, я видеть не могу свою жену. Не могу ей простить, что это случилось на её глазах, а она ничего не сделала. Это грех, падре? Как, что вообще я мог, что мы могли такого сделать, чтобы толкать меня к изменениям именно так? Я никого не убивал, не грабил, не изменял… Что теперь нам менять, когда у нас и семьи-то больше нет? «Плодитесь и размножайтесь», ведь так было в Писании? Бог всегда был за семью, но чем была так плоха наша? Я впустил в себя Любовь. Столько, что я удивлялся, как она помещается во мне. А что теперь, как она из чистой воды стала грязью?
[AVA]http://s0.uploads.ru/wCvI6.png[/AVA]
[NIC] Renato Guidice [/NIC]

+2

9

Мойре было полтора года, и у него гораздо больше добрых воспоминаний о ней. Да и сожалений ничуть не меньше, но в целом - да, он знает. Только молчит об этом, стараясь больше ничем не выдать себя. Только сжимает челюсти, сдерживая желание выть в голос от того, чем отзывается в нём самом каждое воспоминание этого мужчины. Молчание даётся легко - всего лишь нужно дождаться, пока он выскажет всё, что наболело. Всё, что как загноившаяся рана воспалено и болит даже от касания ветра.
В раны нельзя лезть грязными руками, поэтому Келлах молчит и ждёт.
Ему нельзя говорить о себе, потому что его дело слушать, помогать находить корни греха и вырывать их. Но есть ли на самом деле грех в человеке за тонкой деревянной стенкой? И если есть, то в чём он на самом деле? В гневе? Ненависти?
- В Ветхом завете есть слова, вспоминая которые люди часто забывают о других. Слова о том, что не должен отвечать сын за грехи отца и отец не должен отвечать за грехи сына, - он переводит дыхание, надеясь, что его мысль будет понята правильно. - Но раньше говорится о том, что за некоторые грехи человека потомки могут быть наказаны до десятого колена. Вашей вины в смерти вашего сына нет. Как и нет в этом вины вашей жены. Некоторые вещи происходят просто потому что должны произойти. Мы не можем узнать, что им должно изменить в нас до тех пор, пока это в нас не изменится. Мы не можем знать замысла Бога, даже если эта мысль не в силах нас утешить...
Он не помнил, что говорили ему десятки священников в тот год. Пытались ли утешить, или оставляли размышлять над напутствием в одиночестве. Он помнил только как было горячо, больно и пусто внутри. Как каждое воспоминание кололо, резало, заставляло судорожно вздыхать, хватаясь за грудь и сжимая зубы. Потому что так было до сих пор. Завтра наступит четыре тысячи шестисотый день как всё в нём умерло. Потом так же наступят пятитысячный и десятитысячный дни. Жизнь будет идти дальше...
Жизнь будет всегда.
- Прощение не всегда идёт рука об руку с оправданием. Более того - это очень редко оправдание. Простить - значит позволить боли пройти сквозь свою душу, - Келлах снова неосознанно сжимает ткань сутаны на груди, чувствуя как натягивается она на плечах. - Принять то, что эта потеря будет всегда потерей, но когда-нибудь рана заживёт. Конечно, останется шрам, который будет ныть на непогоду, но на борьбу с самой раной больше не будут уходить все силы. Простить - это понять, что другой человек тоже испытывает эту боль. Простить - это позволить себе пережить её. Принять её. И однажды освободиться от неё.[AVA]http://s8.uploads.ru/7wHhE.jpg[/AVA]

+1

10

Ренато молча слушал святого отца. Его голос был таким… Спокойным, обволакивающим, несущим что-то, что Ренато не мог понять, но в этом чем-то очень нуждался. Спокойствие? Облегчение? Свет? Нет, это невозможно было как-то классифицировать. Он слушал и слушал, а слова текли медленно, плавно, почти что осязаемым теплым потоком воздуха. Казалось, что он не понимает ни одного слова. Просто звуки. Но каким-то образом они достигали усталого мозга, будто минуя уши.
Священник уже замолчал. А Ренато всё стоял на коленях, не замечая того, как доска врезается ему в колени. Того, что ноги уже начинают неметь, а бедра покалывать от долгого пребывания в одной и той же позе.
- Святой отец… - медленно начал мужчина и снова замолчал, пытаясь собрать все мысли воедино, - Я не могу понять замысла Бога. Не могу его принять. Вот таким, каким я его вижу. Если есть какой-то замысел, значит всё что происходит – для чего-то нужно, ведь так? Но Барт ум… Барта нет, не потому что он погиб кого-то защищая. Не для того, чтобы произошел какой-то прорыв в медицине. Нет, они просто написали этот СВДС и кинули папку в кучу таких же, в которых не надо разбираться. И забыли о нём. Он просто один из сотни тысяч. Даже не для того, чтобы кто-то задумался и в корне поменял свою жизнь. А если еще и никто не виноват… Понимаете? Он.. Он… Мой сын… Он умер просто так!
Ренато, будто застрявшую в горле кость, выплюнул, вытолкнул из себя это слово. «Умер». Это было просто слово, но, Боже мой, как же он избегал его произносить! Будто от того, что он гонит от себя эту мысль, не разрешает даже в мыслях озвучивать это, будто это могло воскресить его ребенка. Это звучало кощунственно для него. Не мог, он просто не мог умереть. Так не бывает, так не должно быть! Но оно было. Как бы он от этого не бежал, но это было. Уже произошло, и тут ничего не изменишь. Ничего. Совсем ничего.
- Я прощу, когда-нибудь возможно да, я смогу. Но зачем? Чтобы мне не было больно? А он так и останется мертвым! Что бы я ни сделал: простил, не простил, изменил свою жизнь в корне или оставил всё как есть, от этого ничего не изменится, он останется мертвым. Навсегда! – шею мужчина защекотало, и он провел по ней ладонью, с удивлением увидев на неё подрагивающие капли, - Понять, простить всех и себя, и жить дальше, когда твой сын еще даже первого слова не успел сказать, как я это могу?
Слёзы душили, но становилось легче. Возможно, это всё слово-кость, которое выскочило наружу, как затычка из бочки и дало вылиться всему, что стояло внутри отвратительным болотом. Ренато уткнулся головой в гладкую отполированную стену, вздрагивая от рыданий и прерывисто всхлипывая. Эта стена наверняка видела не один поток слёз, даже не десяток. Сотни и тысячи людей заламывали здесь руки, сотни и тысячи голов обессиленно прижимались к ней. Что для неё было горе Ренато Гвидиче? Ничего. Еще одно из бесчисленного множества. А чем было это горе для самого Ренато? Всем. А этот священник говорил, что когда-нибудь оно перестанет быть таким огромным и заполняющим Ренато всего, без остатка. Ренато хотел верить ему. Хотел этого. Но не знал, как это. Как это сделать, и как это – жить без него.
[AVA]http://s0.uploads.ru/wCvI6.png[/AVA]
[NIC] Renato Guidice [/NIC]

+1

11

- Я не знаю...
Что ещё он мог сказать человеку за тонкой стенкой? Откуда ему было знать - как отступает боль, как затягиваются раны от потери собственного ребёнка? Ему казалось - эта боль никогда не отступит, всегда будет раскалённым шипом в сердце. Он знал, что это должно произойти, знал, что о том, что всё пройдёт, он должен говорить на исповеди тем, кто сам в это не верит.
Знал. Но не мог верить сам.
Ему хотелось сейчас выйти из конфессионала, захлопнуть за собой дверь и просто уйти, куда глаза глядят, содрав с себя сутану как корку запёкшейся на ране крови, и больше никогда и ни за что не возвращаться туда, где он ничего не может сделать.
- Я, - кислая слюна заполняла рот, заставляя снова и снова сглатывать, пытаясь подавить в себе тошноту. Келлах подцепил пальцем край впивающегося в шею воротника рубашки, чуть было не вырывая из него колоратку просто с корнем. Ошейник раба Божьего, символ чистоты и святости душил хуже удавки. - Я не знаю, как можно справиться с таким горем. Только принять, подчиниться Божьей воле... Принять факт того, что он не мучился умирая, что он теперь в лучшем мире. Утешиться тем, что он теперь всегда с вами, но только так.
Что он ещё мог сказать убитому горем отцу? Что у него всё ещё есть любимая женщина, которая родила ему этого сына? Что она может родить ему ещё десяток сыновей? Как можно говорить такое человеку, который видел безжизненное тело ребёнка, только-только научившегося сидеть, ползать, стоять? Насколько мерзко звучат слова о том, что счастье ещё может быть в жизни, когда эта самая жизнь лежала на твоих ладонях и переставала быть, медленно истекая из тебя с каждым выдохом, с каждым болезненным стоном, с воем. Келлах уж точно не видел ничего хорошего в такой ситуации, не видел выхода, не видел света в конце тоннеля.
Он ничего не мог сделать, потому что не мог помочь в первую очередь самому себе, не мог заставить себя верить, не мог убедить себя в том, что когда-нибудь боль утихнет. Так как он мог сделать это для другого человека? Как научить верить во что-то, если не веришь в это "что-то" сам?
- Я не знаю... Не знаю, откуда можно взять силы, чтобы пережить такое. Я всем сердцем сочувствую вам, но не могу помочь, - честность - лучшее лекарство. Лучше всего честно признать, что горе настолько огромно, что даже с посторонней помощью с ним не так-то просто справиться. - Я не могу вам помочь. Вы можете сделать это только сами, вместе, поддерживая друг друга и уповая на Бога, доверяя Ему...[AVA]http://s8.uploads.ru/7wHhE.jpg[/AVA]

+2

12

Не мучался, да. Врачи сказали, что его сердце просто остановилось и на этом всё. Темнота. А может свет и ангелы, кто знает. Ренато медленно кивал, в такт словам священника. Почему-то ему казалось, что тот знает, о чем говорит. Знает то, что не знает. Мужчина несмело прикоснулся пальцами к разделяющей решетке, словно пытаясь быть ближе к этому человеку, голос которого едва слышно подрагивает.
- Спасибо… - едва слышно произнес он, но в этой наступившей тишине, его голос заставил вздрогнуть его самого. – Спасибо Вам, святой отец, что не стали лгать и утешать. Наверное… Наверное Бог и вправду поможет мне. Но если я не попытаюсь выплыть сам, вся его помощь пропадет даром.
И только после того, как Ренато замолк, внезапно до него дошли все слова падре. «Вместе.» Вот, вот то самое главное, что он забыл и отверг в тот самый момент, как первые комья земли упали на крохотный гробик. Вместе с кукольно-голубым деревом засыпало и их семью. Теперь они оказались в одиночестве. Хотя нет. Не они. Он в своем, а она в своем. Они всё это время держали каждый на себе эти два метра землей над крышкой, и их плечи не выдерживали того груза, который они должны были нести вместе.
- В болезни и здравии, в печали и радости, в бедности и богатстве... – пробормотал он, ощупывая свою ладонь и чувствуя, что безымянный палец пуст, только более гладкая полоска кожи всё еще из последних сил хранит воспоминание об этом обещании.
Энни тогда была прекрасна. Её платье было самым простым. Они не хотели пышной свадьбы, считая, что никакая роскошь не сможет перевесить того счастья, которым они будут обладать с этого момента. Они начинали с бедности, но со здравием. Потом Ренато сломал ногу. Он неожиданно ярко вспомнил, как Эннис кормила его в кровати супом с ложечки, а он хохотал и твердит, что в гипсе только его нога, а не он весь. Но Энни скормила ему всё содержимое тарелки и поправила подушки именно так, как он любит, хотя её всегда бесило, что Ренато всё время их комкает и они быстро приходят в негодность.  А потом пришло относительное богатство. И внезапные два штриха на узенькой полоске. И уже Ренато бегал в магазин за любимыми пирожными Эннис, и горчицей, хотя его приводило в ужас это сочетание. И тоже обкладывал её подушками, боясь потревожить в её животе то крохотное и нежное. И пришла радость. Ренато тогда орал во всё горло перед своим домом. «Я отец, у меня лучшие в мире жена и сын!» Итальянцы не умеют быть тихими. Весь мир должен с ними радоваться, грустить и горевать. А вот печали-то они не выдержали. Нет. Не они. Он.
- Она же тоже его любит, - потрясенно произносит он, ошеломленный этим простым, но в то же время, до этого момента неосознаваемым и давно позабытым откровением. – Она мама… Была. Она жена. Она и сейчас моя жена! Святой отец, я забыл, я всё это забыл…  Я даже ни на секунду не задумался, что она страдает ничуть не меньше моего… Господи, какая же я сволочь…
Он глухо застонал, вцепившись в волосы руками.
- Я не знаю, как его назвать, но вот это мой грех. А больше я не знаю, - торопливо произносит он, уже мыслями находясь не здесь, в полумраке исповедальни, а дома. Первый раз за всё это время он действительно хотел оказаться дома, рядом с женой. Сказать ей всё, просить прощения. Долго, на коленях, целуя её ладони с тонкими пальцами. И дальше вместе. – Я больше не помню, что я могу еще сказать. Но я раскаиваюсь в тех, что рассказал. По-настоящему.
Отпушение грехов и молитву он уже слушает почти что вполуха, крестится, говорит положенное и бесконечно благодарит, от волнения сбиваясь на родной итальянский. Он выскакивает из исповедальни прямиком в чистоту церкви.
- Дева Мария. Прошу тебя, всем сердцем умоляю: проследи за моим сыном. Ты же мать Иисуса, побудь, пожалуйста, немного и мамой для Барта.

Улица оглушает будничным шумом и суетой. Красками весеннего солнца и запахами зарождающейся жизни. Он ловит такси и застывает в напряжении, дергая в нетерпении ногой, будто бы пытаясь придать машине скорости. Через пять минут он нерешительно достает телефон и, поколебавшись, открывает фотографии. Зажмуривается. И распахивает глаза широко-широко, жадно впитывая старые кадры с невозвратным прошлым. Водитель деликатно молчит, краем глаза поглядывая на порядком потрепанного мужчину, то и дело вытирающего мокрое лицо.

Дом встречает Ренато холодом, открытыми пустыми шкафами и оглушительной тишиной.
[AVA]http://s0.uploads.ru/wCvI6.png[/AVA]
[NIC] Renato Guidice [/NIC]

Отредактировано Dylan Moore (2018-06-28 14:47:01)

+3

13

- Бог простил тебе грехи. Иди в мире, - впервые в жизни ему сложно произнести эти слова не потому, что человек за тонкой стенкой не раскаялся полностью. Келлах не знает, зачем он произносит эти слова, почему они снова и снова срываются с его губ за несколько мгновений до того, как за спиной очередного каявшегося негромко скрипнет дверь конфессионала. Он не знает, что вообще он делает  в этой кабинке, отделённой от прочего пространства тяжёлой каменной громады храма тонким стеклом и светом лампочки, вкрученной в низкий деревянный потолок. Он всегда считал себя недостойным этой чести - решать, кому отпустить грехи, а кому оставить. Он хотел не этого в своём служении священником.
Это тяжело - знать каждое малейшее прегрешение любого человека, видеть всё неприглядное нутро человечества и чувствовать то же самое в себе. Ему хочется представать чистым пред Господом, но он всё больше ощущает себя затянутым в эту грязь грехов всего человечества, чувствует её на своих ладонях и просто не знает - как помочь каждому, губящему себя неразумными проступками. Он давно разучился осуждать человека, научился отделять грех от личности и осуждать само деяние, но прощать содеявшего. И тут бы ему и решить, что на этом и зиждется сущность хорошего исповедника, но вот нет..
Он никогда не мог смотреть на каждого, кто приходил к нему в исповедальню, отрешённо - так, как, казалось бы, положено исповеднику, беспристрастно судящему проступки. Он всегда хотел одного - спасти. Он часами молился и молится за каждого, приходящего к нему, просящего отпущения грехов. И чем меньше чувствуется раскаяния в исповеди, тем сильнее он молится, прося только о помощи для каждого, о спасении каждого, кто доверил ему свою душу.
Но вот сейчас он даже молиться не может - горло перехватывает и руки дрожат так, что кажется будто тяжёлый бревиарий вот-вот выскользнет из них. Он не смог ничем помочь человеку, выскользнувшему из конфессионала почти бесшумно. Он не смог совершить исповедь правильно, не смог дать напутствия, не смог возродить хотя бы надежду на будущее в убитом горем человеке.
Бревиарий тяжело хлопается на деревянный пол кабинки конфессионала, а Келлах, только закрыв лицо руками, ощущает, как становятся мокрыми от его собственных слёз ладони. Ему хочется кричать, срывая голос, о том, что нет никакого смысла в служении людям тому, кто сам не излечился от ненависти к себе. Но из горла вырывается только практически беззвучный стон, а ещё через мгновение ему приходится вцепиться в собственные плечи, чтобы не чувствовать этой безумной дрожи глухих рыданий, сотрясающих всё его тело.[AVA]http://s8.uploads.ru/7wHhE.jpg[/AVA]

0


Вы здесь » Irish Republic » Прошлое и будущее » Иосиф поступил, как повелел ему Ангел Господень, и принял жену свою