Irish Republic

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Irish Republic » Прошлое и будущее » Иосиф поступил, как повелел ему Ангел Господень, и принял жену свою


Иосиф поступил, как повелел ему Ангел Господень, и принял жену свою

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

http://images.vfl.ru/ii/1465680290/2d3d0160/12992858.png
Иосиф поступил, как повелел ему Ангел Господень, и принял жену свою Мф 1:24

http://s3.uploads.ru/PfVvO.jpg

http://images.vfl.ru/ii/1465680290/7d64ae6d/12992859.png

УЧАСТНИКИ
Ренато и Эннис Гвидиче, Келлах Морриган
ДАТА И МЕСТО
19-25.03.2011
Дублин, собор Святой Марии
САММАРИ
5 Благословит тебя Господь с Сиона,
  и увидишь благоденствие Иерусалима
  во все дни жизни твоей.
6 Увидишь сыновей у сыновей твоих.
  Мир на Израиля!
Пс 127:5-6

http://images.vfl.ru/ii/1465680290/2d3d0160/12992858.png

НПС

КАРТОЧКА НПС

ОСНОВНЫЕ ДАННЫЕ
Эннис Гвидиче (Ennis Guidice), мать, потерявшая ребёнка в несчастном случае
ИГРОК
Tilly Tail
ВЫГЛЯДИТ ПРИМЕРНО КАК
Julianne Moore


КАРТОЧКА НПС

ОСНОВНЫЕ ДАННЫЕ
Ренато Гвидиче (Renato Guidice), отец, потерявший ребёнка в несчастном случае
ИГРОК
Dylan Moore
ВЫГЛЯДИТ ПРИМЕРНО КАК
Bart Freundlich


[AVA]http://s8.uploads.ru/7wHhE.jpg[/AVA]

0

2

Двери церкви распахнулись, впуская в тихий дремотный полумрак солнечные лучи, и мужчину, который как-то неуклюже протиснулся в образовавшуюся щель и с неожиданным грохотом, напугавшим его самого, захлопнул резную створку, отсекая солнце за собой.
Он был давно небрит. Борода, скрывавшая нижнюю половину его лица, раньше такая опрятная, сейчас висела клочьями. Кое-где в ней запутались крошки. Рубашка, выглядывающая из-под расстегнутого пальто, не отличалась особой свежестью. Под мышками темнели полукружья пота, да и вообще она давно нуждалась в глажке, да и в стирке тоже. Он в нерешительности остановился у скамей, но потом прошел к самой статуе Девы Марии, и, встав у её подножия на колени, сложив руки в молитвенном жесте, молча уперся в них лбом. Руки мелко дрожали. В голове вихрем пролетали обрывки молитвы, отдельные слова того, что он должен был и хотел сказать перед лицом святой, но из перебивала гулкая пустота. Он бессильно уронил руки на колени и поднял голову, смотря снизу вверх на статую. Снизу ему казалось, что она смотрит на него с укоризной, осуждающе. Что говорит ему, что всё, что сейчас происходит с ним – это наказание за грехи, тысячи грехов, больших и маленьких, тех, которые он забыл сразу же, и которые останутся в памяти навсегда.

Господи, ответь, неужели я был так грешен, что теперь расплачиваюсь такой ценой?

И сейчас он грешил: унынием, перемежающимся гневом. Раз за разом, образовывая из этих несменных элементов нескончаемую карусель, с которой так хотелось слезть. Но было некуда.

Господи, и ты, Дева Мария, ответьте, как отринуть эти два смертных греха, если кроме них мне ничего не остаётся?

Ренато Гвидиче был пуст, как выпитый до дна сосуд. Пустота эта была видна сразу, по глазам, обрамлённым глубокими черными тенями. Которые, как известно, зеркало души. Он смотрел перед собой, но видел ничто. То самое, которое было внутри него. То самое, которое спеленало его тугим коконом и не давало ни вдохнуть, ни выдохнуть. То самое, которое вытеснило из самых глубин всё, до капли, и теперь только периодически озарялось всполохами боли, злости, и отчаяния.

Господи, ответь, Ты же зовешься милосердным. Где же оно сейчас, твоё милосердие, когда оно так нужно?

Он не знал, зачем пришел сюда. Зачем приходил до этого. Даже Богу не под силу сделать то, чего он действительно хочет – развернуть время вспять. Он искал успокоения, но не находил его и здесь. Он искал смысл, но всё здесь молчало, не желая ему открывать его. Но ноги сами несли его сюда. Раз за разом. В двери, потом к Деве Марии, а потом в конфессионал.
Ренато с усилием встал, опираясь на пол, и прошел к исповедальне, откуда мгновением ранее вышла женщина со слезами на глазах, но с видимым облегчением в душе, которое чувствовалось на расстоянии. Он пропустил её, сделав шаг в сторону и, набрав в грудь воздуха, будто перед нырком, вошел внутрь. Опустился на колени.
- Благословите меня отец, ибо я грешен… - нерешительное крестное знамение и время, чтобы сделать еще вдох, - Последний раз я исповедовался месяц… Нет, два… Не помню.
Он сжимает виски руками. Как узнать время, когда для тебя оно слилось в одну тошнотворно бесконечную ленту?
- Я грешен… Я гневалс… Гневаюсь. Унываю. И… И завидую, - он вспомнил, что захлестнуло его, когда он увидел минуту назад ту женщину. Когда он понял, что ей, а не ему даровали здесь облегчение.

Господи, молю тебя… Сделай что-нибудь, я не выдержу этого!
[AVA]http://s0.uploads.ru/wCvI6.png[/AVA]
[NIC] Renato Guidice [/NIC]

Отредактировано Dylan Moore (2018-03-21 12:51:34)

+3

3

Мать больна. Вот уже вторую неделю он слоняется по Дублину как неприкаянный - из выделенной ему комнаты на утреннюю мессу, потом в больницу, потом возвращается обратно, отсиживает свою вахту в конфессионале, возвращается в больницу... Иногда остаётся там ночевать.
И не перестаёт молиться.
Розарий он уже может отсчитывать не по чёткам, а по количеству ударов сердца, вдохов и выдохов, по количеству шагов. От комнаты до сакристии - два десятка. Ещё два десятка - подготовка к мессе, полное облачение без излишней суеты. Ещё десяток - между благословением Святыми Дарами после Адорации и собственно мессой. Следующие пять десятков - дорога до больницы. И в больнице, разумеется, это его молитвенное бдение на заканчивается.
За Эрин молится весь немаленький приход, все молитвенные группы так или иначе участвуют в попытках выпросить ей здоровья у Бога и Марии, но её состояние не становится лучше. Хотя и хуже не становится - только это и даёт надежду, что когда-нибудь все они выпросят её обратно.
Сегодня он исповедует - в больнице Сколи, безапелляционно заявивший о том, что племяннику необходим выходной от больничных забот. Впрочем, усидеть в комнате Келлах не смог, и едва только дядюшка отчалил из собора - отправился в исповедальню. Здесь было легче. Здесь можно было погрузиться в то, что он должен был делать. В то, что являлось его прямыми обязанностями. В то, в чём он уже какое-то время не чувствовал полноты необходимости своего присутствия. Мысли о том, насколько верно было истолковано его призвание, с каждым днём крутились в голове всё быстрее, не давали покоя, заставляли задуматься обо всём на свете. И в первую очередь о том, на своём ли он сейчас месте.
- Идите с Богом, - с едва заметно вынужденной улыбкой попрощался он с женщиной, последние полчаса рассказывающей ему о своих проблемах.
Едва за женщиной закрылась дверь, Келлах уже не смог бы воспроизвести её проблему. Неплохое качество для исповедника - тут же забывать всё, что было рассказано ему. Отвратительное качество для исповедника - очищать разум от высказанных проблем как можно скорее.
- Бог да будет в твоём сердце, чтобы, сокрушённый духом, ты исповедовал свои грехи, - скорее автоматически, чем действительно искренне проговорил Келлах, осеняя крестом склонившего колени мужчину. Но что-то здесь было не так, и это непривычное "не так" заставило Келлаха подобраться и склониться к решётке, разделяющей пространство конфессионала, чтобы лучше слышать всё, что пришедший мужчина собирался ему поведать.[AVA]http://s8.uploads.ru/7wHhE.jpg[/AVA]

+2

4

Ренато затаил дыхание, услышав голос священника. Грешил он? Грешил. Непрерывно, особенно последнее время. Раскаивался ли он в этом? Нет… Его злоба, равно как и уныние казались ему обоснованными. Единственно правильными, на этом этапе его жизни. Этап… Мерзкое слово. Не так. В той яме, из которой он не мог выбраться, ему оставалось только впадать в отчаяние и ненавидеть ту, которая подвела его к краю этой ямы и столкнула вниз. Но раскаиваться он должен был. И это заставляло его ненавидеть и самого себя. Как он объяснит это?
Голос был незнаком. Новый священник, который не знает всей этой истории. От этого было еще непонятнее, с чего начинать.
- Я грешен… Грешен… - как заведенный повторяет он, сжимая кулаки до побелевших костяшек, оставляя на ладони вмятины от изгрызенных ногтей. – Я… Мой сын… Ему было полгода, моему Бартлею. Почти полгода, без трёх дней. Мы хотели созвать гостей на его шесть месяцев, ведь у малышей празднуют и такие даты. Стол, подарки, он бы не понял всего этого, я знаю, слишком мал, но… - он осекся, понимая, что оттягивает момент, когда придется произнести эти слова. – Он… Его не стало.
Ренато зажмурился и прерывисто вздохнул. Сухая ладонь накрыла глаза, желая сдержать поток слёз, которых не было. Они так и не пришли. Ни сейчас, ни раньше. Как-будто это горе осушило его до дна, во всех смыслах. Он бы не удивился, даже если бы разрезал себе вены, а оттуда бы высыпался бурый порошок, который когда-то был его кровью.
- Врачи сказали, что это СДВС, синдром детской внезапной смертности. Когда здоровое сердце внезапно останавливается. Хорошее оправдание, чтобы не искать причину. И чтобы никого не винить. – мужчина сам не заметил, что голос его становился громче, - В этот момент с ребенком была моя жена. Она уложила его спать и пошла заниматься своими делами, смотреть свой сериал, будь он трижды проклят! Она не заметила, понимаете? Не заметила, что мой… наш… сын перестал дышать! Она думала, что он спит! Четыре часа!
Ногти прорвали кожу ладони, но Ренато не заметил и этого. Он снова и снова возвращался в тот день, когда он вернулся с работы домой, а там его встретила Эннис. Рассказала, что Барт сегодня совсем умотался и дрыхнет уже битый час. Она рассказывала это и смеялась. Он никогда не забудет эти десять шагов до детской. Когда он наклонился поправить одеяльце, а через мгновение орал и тряс бездыханное детское тельце, надеясь, что тот сейчас откроет глаза, разразится протестующим рёвом. И как жена беззвучно сползла по стене, прижимая ко рту дрожащие руки. Раньше он только читал в книгах, как пишут о том, что мир сжимается до точки. Его мир тогда был размером с детскую кроватку.
- Ненавижу… - вырывается изо рта свистящий шепот. – Она убила моего сына…
Кулак прижимается к губам, будто силясь затолкать обратно эти слова, столь не подобающие для этого святого места.
- Я грешен, грешен, грешен… - опять повторяет он, заменяя этими словами всё. Боль, молитву, надежду.
[AVA]http://s0.uploads.ru/wCvI6.png[/AVA]
[NIC] Renato Guidice [/NIC]

Отредактировано Dylan Moore (2018-04-03 10:34:06)

+2

5

Иногда странное ощущение, кажется, впивается под ногти, заставляет болеть саму кожу. Странное ощущение безысходности, бессилия и собственной бесполезности.
Келлах едва слышно вздохнул, одними губами произнеся поминальную формулу. В детстве, когда он только начинал служить у алтаря в качестве министранта, дядя не позволял ему прислуживать на похоронах детей. Впервые вблизи маленький и ослепительно белый гроб он увидел в пятнадцать. И, кажется, до сих пор помнил так, будто это было буквально вчера, то, как дрожали его руки, когда хор пел полагающийся псалом.
Как говорить с человеком о смерти его ребёнка он не знал. Не помнил, что говорили ему все те священники, которым он раз за разом пытался исповедоваться после гибели Мойры. Ему казалось, что он был глух и слеп, полностью утонув в своём горе. А сейчас, за тонкой деревянной решёткой, разделяющей кабинки конфессионала, он слышал самого себя и абсолютно не знал, что сказать.
- Как давно это произошло? - прижавшись плечом к тихо застонавшей деревянной стенке негромко спросил Келлах, всматриваясь в темнеющие провалы решётки. На лицо мужчины - подвижное, но исполненное скорби - то и дело ложились прозрачные блики света от лампочки, вкрученной под самым потолком той части конфессионала, которую всегда занимает священник. В тонкое обжигающее стекло билась одинокая муха, своим жужжанием вносящая хоть какую-то жизнь в помертвевший собор.
Когда неясны обстоятельства греха, следует выяснить как можно больше деталей, сопровождавших совершение этого греха. Но как быть с тем, что совершается вновь и вновь, не прекращаясь даже с касанием коленей подколенника, находящегося внутри конфессионала - места, где греху положено отступить? Как быть с тем, что склонивший колени не может оттолкнуть от себя грех буквально физически, вцепляясь в него с такой силой, что кажется будто проще убить человека, чем дать ему почувствовать свободу от разъедающего саму плоть адского пламени.
- Что вы делали в этот день? - неожиданно приходит совершенно отвлечённый от сути исповеди вопрос, и Келлах выпаливает его раньше, чем успевает задуматься о его целесообразности. - Что это был за день? Какое у него было утро?
Как знать, может быть это могло бы вырвать этого мужчину из непрекращающейся круговерти боли. Келлах, во всяком случае, надеялся, что не услышит проклятия в ответ.[AVA]http://s8.uploads.ru/7wHhE.jpg[/AVA]

+2

6

- Третьего февраля… Третьего февраля около трёх часов дня. А обнаружили, что он… -Ренато судорожно сглотнул. Кадык дёрнулся под кожей, и что-то внутри заклокотало. – Что он… Уже не дышит, только в половину восьмого вечера. Он уставился на свои колени, обтянутые тканью брюк, на которых светлели пятна весенней грязи. «Наверное, надо было их почистить перед выходом», - как-то внезапно вспыхнула в голове мысль и погасла, будто почувствовав свою неуместность.
А следующий вопрос был настолько внезапен, что мужчина дёрнулся, как от удара током. В недоумении посмотрел на решетку, скрывающую лицо вопрошающего. Потом перевел взгляд на деревянную стену перед собой и ответил ровным спокойным голосом, который удивил даже его самого.
- Утро началось в шесть утра. По правде говоря, мы и не спали толком. У Барта тогда резались сразу два зуба – сверху и снизу. Зудело, наверное, просто зверски, даже мази помогали ненадолго, мы с Энни по очереди дежурили. Только под утро задремал, горемыка. А я поехал на работу, - Ренато сосредоточенно посмотрел в потолок, вспоминая то утро. Как ни странно, но горло перестало сдавливать, а глаза – щипать, - Я работаю архитектором, мы как раз в этот день должны были утвердить макет, на строительство небольшого зоопарка. Или как они там называются… Знаете, такой, с бабочками. Всё прошло довольно быстро, я позвонил Энни и сказал, что вернусь домой пораньше. До этого я несколько месяцев возвращался за полночь, были трудности на работе. А Энни рассказала, что Барт сегодня на своих бегунках уехал в кухню и застрял там между стульями и очень сильно ругался…
Ну вот, опять. Он замолчал, представляя себе эту картину. И улыбнулся. Пальцы задрожали. Все эти полтора месяца он избегал воспоминаний о сыне. О том, как он играл с любимой погремушкой-зайчиком, как удивлялся и хохотал, когда Энни пускала мыльные пузыри перед его мордашкой. О том, как долго что-то лепетал, когда его оставляли одного в кроватке, будто с кем-то разговаривал. Эти воспоминания были приятны. Но сразу после них приходило понимание, что кроме них от Барта ничего не осталось, и тогда хотелось выть, кидаться на стены. Ударить Эннис. Прыгнуть из окна. Подумать только, месяца три, не меньше, он видел ребенка по большей части либо спящим, либо на экране телефона. Да, он зарабатывал на жизнь жене и ребенку. А сам эту жизнь и пропустил…
- А потом я вернулся домой. Энни сказала, что Барт устал и уже давно спит. Я хотел посмотреть на него, а дальше… А дальше всё. Конец.
Это и правда был конец. Конец жизни, конец смысла, конец семье. Всему. И всем. Один маленький детский трупик и два живых мертвеца.
- Знаете, святой отец… - Ренато смотрел пустым взглядом перед собой, сложив подрагивающие руки на коленях, - Когда потом патологоанатом сказал примерное время смерти наступило, я вспомнил, что в этот момент я выбирал в кафетерии взять мне сэндвич с ветчиной или с индейкой. Я не знаю, почему мне так это запало, но я никак не могу это выкинуть из головы. Мы все жили дальше, как обычно. Не грянул гром, ничего не ёкнуло. Я не могу понять, как это возможно, святой отец.
[AVA]http://s0.uploads.ru/wCvI6.png[/AVA]
[NIC] Renato Guidice [/NIC]

Отредактировано Dylan Moore (2018-05-13 12:53:35)

+1

7

Что делать, когда ты абсолютно не понимаешь, как нужно поступить? Когда всё, что в тебе есть, - тягучий ком сопереживания. Когда ты не представляешь, а слишком хорошо знаешь, что такое - держать на своих руках своего собственного ребёнка и понимать, что он никогда больше не рассмеётся тебе в ответ, не обнимет тебя, что ты никогда не увидишь как он будет расти.
Что делать, когда хочется закрыть глаза и просто не быть?
- Это огромное горе, - глухо произнёс Келлах, стараясь отвернуться от решётки, будто человек за ней мог увидеть, как начинают дрожать его губы, а пальцы стискивают бревиарий так, что его кожаная обложка начинает скрипеть. - Говорят, что нет сильнее боли - пережить своё дитя...
И в этих его словах всё - сочувствие, сопереживание и понимание. Келлах не всегда понимал как у священников в конфессионалах получается говорить так, что создаётся впечатление, будто кто-то бесконечно добрый бережно обнимает тебя за плечи. И это осознание пришло к нему уже в семинарии, ближе к последнему её курсу. Во время исповеди человек говорит не человеку, но Богу, и Он обнимает человека, Он прощает, Он исцеляет. Удивительно было понимание того, что как раз это он всегда знал. Поэтому и говорил он сейчас негромко, стараясь прислушиваться к тому, что просится изнутри, к тем словам, что идут сквозь него.
- Вы помните много хорошего, - Келлах снова вглядывается в темноту за решёткой, не пытаясь, впрочем, рассмотреть мужчину за ней. Его внимание больше занято той темнотой, что окружает говорящего. Она почти символично сгущается, окутывая измученного горем отца. - Вам нужно держаться этих воспоминаний, позволять им наполнять вас. Не позволять себе тонуть в горе и горечи...
Это было трудно. Трудно говорить так, чтобы слова не воспринимались как жёсткое указание переломать себя изнутри, попытка заставить себя стать другим человеком. Но Келлах надеялся, что у него получается выдержать этот баланс между твёрдостью и состраданием. Об этом он взывал к Святому Духу сейчас.
- Вы хорошо осознаёте свой грех, - не был он высказан, ну так что? Келлах слышал о нём в каждом "грешен" и "ненавижу" этого мужчины за тонкой деревянной стенкой. Слышал в его дыхании, как сдавливает ему горло боль и ненависть, в первую очередь, к самому себе. - Но вам нужно перестать обвинять себя в нём. Вам нужно простить... простить себя самого. С нами всё всегда происходит не просто так. Что бы ни случилось в жизни - это толчок к новому шагу, к изменениям. Главное, не сдаваться греху, бороться с ним, - он перевёл дыхание, только теперь понимая, что пальцы, сжимавшие бревиарий, онемели. Сжал кулак, пытаясь вернуть чувствительность. И словно поняв что-то, поднял руку выше - так, чтобы мужчине за решёткой она стала видна. - Мы как губка, которая впитывает любую жидкость, в которую её опускают. Но грех - это грязь, забивающая в этой губке все пустоты. Эта грязь способна заполнить губку полностью и засохнуть, погубив её безвозвратно. Исповедь - это чистая вода, которая очищает губку от любой грязи. Прощение - это чистая вода. Любовь - чистая вода. Позвольте им очистить себя. Впустите их в своё сердце.[AVA]http://s8.uploads.ru/7wHhE.jpg[/AVA]

+1

8

Не так. Эти слова звучали не так. Сколько раз Ренато слышал за эти дни о том, что самое большое горе для родителей – это пережить своих детей? Не счесть, да и не припомнить. В них он слышал сопереживание. Дежурную фразу, когда человек не хочет вникать, но сказать что-то необходимо. Однажды даже он слышал злорадство. От кузины своей жены, которая не могла пережить того факта, что у Энни, которую Гвен считала неуспешной и жалкой, жизнь почему-то оказалась намного счастливей. Но сейчас он слышал в этих словах боль. Боль человека, который в полной мере понимает, что говорит. Может ему показалось. Настолько он хотел, чтобы кто-то его понял, понял, что он чувствует, что не даёт ему покоя.
- Вы знаете, - тихо сказал он, то ли спрашивая, то ли утверждая, и тщетно пытаясь рассмотреть фигуру священника в проёмах решетки. 
Но дальше его как током дёрнуло. Ренато снова взглянул на решетку, но уже с гневом.
- Я не хочу помнить это хорошее, понимаете? Не хочу. Я мечтаю, чтобы меня ударили по голове и я потерял память. Чтобы оно не вставало вот тут, понимаете? – Ренато схватил себя рукой за горло и сжал. Там, куда каждый раз подкатывал комок. Это было больно, физически больно. Каждый раз он думал, что вот-вот и этот ком не даст ему сделать следующий вдох, не пропустит воздух в лёгкие. И тогда всё наполнялось болью и надеждой, что тогда это всё закончится само собой. – Куда ни взгляни, везде напоминания о Барте. Мне кажется, что он вот-вот подползёт на четвереньках из-за угла и схватит меня за штанину. Я лежу на кровати, и мне кажется, что сейчас покажется его мордашка. Он как раз начал пытаться вставать, хватался за покрывало, подтягивался. Сначала появлялся хохолок, который Энни никак не могла уложить, потом удивленные брови, а потом глаза, а потом резко всё исчезало, потому что он падал. Мы всегда так хохотали над этим… А теперь, что? Как я могу вспоминать это, если знаю, что этого никогда не будет? Что он так и не сможет встать, ходить? Я пытаюсь работать, но вижу, как Барт каждый раз пытается схватить домик с макета, который был дома, и облизать его. Он везде, понимаете?! Именно эти воспоминания и наполняют меня отчаянием!
Ренато захлебнулся и снова уставился на сжатые в кулаки дрожащие руки. Глаза нещадно щипало, но слёз по-прежнему не было.
- П-простите, святой отец… Я не должен был… Я, да… Осознаю…
Он сморгнул, слушая священника и наблюдая за его жестом.
Ненавидел ли он себя самого? Жену – да. Врачей – да. А себя? Наверное тоже… За то, что так мало времени проводил дома. За то, что клялся всю свою жизнь посвятить сыну, а в итоге пропустил её мимо. Но разве он знал, что эта жизнь будет так коротка? А если бы она была длиннее, разве что-то изменилось бы? И с ужасом Ренато понимал, что нет, всё осталось бы так же. Он видел бы ребенка в редкие выходные и удивлялся бы, что он уже не в третьем классе, а в седьмом. В конце концов, он ненавидел себя за то, что не настаивал на посещении врачей. Может тогда бы смогли найти то, что остановило крохотное сердце его сына. И он ненавидел себя за то, что старательно ненавидел всех вокруг себя, но не себя самого.
- А как простить других?  Я… Понимаете, я видеть не могу свою жену. Не могу ей простить, что это случилось на её глазах, а она ничего не сделала. Это грех, падре? Как, что вообще я мог, что мы могли такого сделать, чтобы толкать меня к изменениям именно так? Я никого не убивал, не грабил, не изменял… Что теперь нам менять, когда у нас и семьи-то больше нет? «Плодитесь и размножайтесь», ведь так было в Писании? Бог всегда был за семью, но чем была так плоха наша? Я впустил в себя Любовь. Столько, что я удивлялся, как она помещается во мне. А что теперь, как она из чистой воды стала грязью?
[AVA]http://s0.uploads.ru/wCvI6.png[/AVA]
[NIC] Renato Guidice [/NIC]

+2


Вы здесь » Irish Republic » Прошлое и будущее » Иосиф поступил, как повелел ему Ангел Господень, и принял жену свою