Irish Republic

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Irish Republic » Прошлое и будущее » откройте, полиция


откройте, полиция

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

http://images.vfl.ru/ii/1465680290/2d3d0160/12992858.png
ОТКРОЙТЕ, ПОЛИЦИЯ

http://s9.uploads.ru/0tVXq.png

УЧАСТНИКИ
Gia Gan | Mark Curtis
ДАТА И МЕСТО
27 августа 2017 г. / Многоквартирный дом, место жительства GG
САММАРИ
В раме окна больше не будет белеть, сгибаться, спускать колечками дым, не будет смеяться невпопад и пить из горлышка красное какого-то года, и колотить кулачками по дверям, когда дурно и хочется слова, не будет... вместе неё теперь жёлтые ленты, печать на спиленном косяке, да сухой стук в твою уже дверь.

http://images.vfl.ru/ii/1465680290/2d3d0160/12992858.png

Отредактировано Marc Curtis (2018-04-04 22:38:16)

+2

2

Это был один из ее лучших периодов. Работа выручала. Это отдельный мир, где ты никогда не можешь по-настоящему облажаться. Писательство позволяет контролировать всю реальность альтернативной вселенной, рождающейся под пальцами. Здесь невозможно совершить промаха кроме уродливой фигуры речи, которую никогда не поздно исправить. И это чертовски увлекательное дело – сочинительство. Она прожила четыре дня в местной гостинице, прежде чем не вынесла казенной обстановки. Терзаясь художественным воображением, она не была уверена, не рухнет ли с моста этого маленького городка, гоняясь за своими бешеными призраками вдохновения, и сбежала в съемную жилплощадь.
"Мне кажется, что он смеётся надо мной, смеётся в лицо, и мои пальцы с большим удовольствием вцепились бы не в прохладные прутья кованой решётки, а в шею старика, утопленную в кружеве старомодного жабо. Вдавить кадык, выпустить острые лезвия когтей, вскрывая дряблый пергамент кожи, выдрать из изувеченного горла… Плотная дымка вьётся по вымощенной тропке, подбираясь ко мне всё ближе, и вот уже голодным псом лижет решётку, обдавая мои руки зябкой прохладой. Нет уж ничего более, передо мной качается пустота, скалится, дышит холодом. Я не вижу, но знаю – там, за пеленой – бездна. Она снится мне каждую луну…"
Она слонялась по квартирке, опиралась о балконные перилла, курила в этот плюгавенькую убогую Ирландию, напитывалась ей, чтобы после все в съемном жилище наблюдало обескровленное скупым светом лицо, вертикальный залом на нём, расписные брови. Пальцы вслепую стучали по клавишам, и курсорчик не успевал носиться за появляющимися строками. Хотелось продлить эту бегущую мерно строчку в бесконечную. В нервную линию, сделать её снятой с сердца кардиограммой, прыгающей чувствами то вверх, с силой вырвавшейся из рук дикой птицы, то утихающей до мутной, тошнотворной нежности, теплящейся у стоп безразличия. Это вспоминание-подёргивание души выливалось через пальцы, пока Джиа, довольная (или по крайней мере не злая народившемуся тексту), стукнула по "enter" с залихватской вздорностью, мол, вот так-то. Курсор перескочил в начало нового абзаца. Там, в новом абзаце влажный душок подгнивающих фруктов в финальные дни сентября. Хмурое небо, прель земли. Умиротворяющая нежность красок. Пастель, акварель, и этот душок переполненного летними дарами подвала. Терракотовая черепица. Не знала, откуда у нее это воспоминание. Возможно, из детства или это греза, вызванная запахом чужого города, алкоголя и усталого сплина.
Недопитое шампанское разносило по комнате сладковатый флер. Бутылка маячила у дивана, игриво поблескивая изумрудным бочком. Джи вернулась на кресло, устраиваясь по-турецки. Бесхитростный наряд не соответствовал позе, но это автора категорически не волновало.
Шум за дверью застал ее в черных трусах и белой майке на тонких бретелях, босой, сгорбленной над мерцающим печатным экраном. Беды покинули женщину, она забыла быть изящной нимфой и сунула бы за ухо перепачканное чернилами утиное перо, да в нем отпала нужда. Где-то за дверью реальности в ее мир настойчиво пробивался диссонанс. Джи поморщилась и распахнула дверь с видом человека, больше всего желающего вернуться к прерванному делу. По гулкому дворцовому коридору гулял сквозняк. А еще приблудилась интрига, которая так и просилась быть раскусанной. Перед Джией не стояло вопроса стоит ли закрыть дверь и отрешиться от мирского или дать волю любопытству. Чтобы хорошо и бегло писать – и уложиться в дедлайны – нужно многое знать, кое-что пережить, а иногда просто уметь смотреть и фантазировать об увиденном. И всегда в таких ситуациях Джи исправно ходила смотреть, пытаясь затолкать собственную сердечную неустроенность, нервическую помятость поглубже случайными инцидентами, развязными вспышками, болтовней о пустом за барными стойками, за столиками кафе, прижечь ранку окурками, душу продезинфицировать алкоголем. Не закрывая за собой двери, она босыми стопами шлепает вниз по лестничному пролету.
Ленивое эхо шаркающих подошв – чьих-то расхлябанных, когда хочется послушать чечетку каблуков, но ласты злодея выкручены подагрой. Он проходит внизу, задерживается у соседской двери. Слюнка солоно подбегает к горлу, когда шаги внизу становятся парными, дробными, как пульс. Тут саспенс как у Хичкока. Вот сейчас этот мужик заметит ее, подойдет достаточно близко, она развернется и пропишет ему в торец. И понесется. Вот сейчас. Прикрыла глаза, выжидая мягкую паузу между ударом сердца и новым бряцанием камешков под чужой ногой. Он очень хотел скрыться там, где жила ее соседка. Джи звала ее Балериной за растрепанный пучок на голове и сахарные щиколотки. Через полуопущенные ресницы она видела больше, чем существующий мир. За правым плечом незнакомца, как ангел, шевельнулась в куче тряпья бездомная старуха. Сумасшедшая, изъеденная вшами, сифилисом и голосами, дразнящими кровяной жатвой. Она выкупает человеческие дни жизни, распарывая сухоньки костлявые руки осколком пивной бутыли. И чувствует себя всемогущей, когда видит тугую багряную юшку, набегающую на оскал нового росчерка. Бабка цельно становится частью мизансцены, когда раскрывает мутный  глаз навстречу изумленному младенческому взгляду открывшей дверь Балерины. Ссора. Нажим. Принуждение.
Джи отпрянула. Выкинула свое тело вверх по ступенькам, взмыла босоногая вверх, скрываясь обратно в своем жилище. Сделала глоток и неприятно поморщилась от холода, окатившего глотку. Клавиши ноутбука еще хранили тепло.

+1

3

– не люблю макароны. Вот тут налево… – осклизлый городишко откровенно тух под шлёпающими шинами, в тёмные прорези окон его и заглядывать не хотелось, но Кормак творил своё обожание к Ирландии из сугубо внутренних жерновов. Он причмокивал сигаретой, подставляя щетинистую морду навстречу мерзкой мороси и кряхтел почти довольно, сплёвывая куда-то в мокрость. Скорбящее же по крепкому зрелому солнцу сердце и так отпето ныло в местных хлябях, а уж вкупе с адски подпевающим зубом, и вовсе заливалось рыданиями. Зуб болел. Не пульсируя игольчатой тонкостью нерва, не нудя что-то тупое в десну, а качественно, со вкусом раздирая полщеки в неутомимом мучении. Терзал настолько рьяно, что я готов был когтями драть местную шпатлёвку в попытках забраться на ближайший потолок, да что там, и на врача бы уже согласился, но ранний вызов на код 71 отбросил встречу с маньяками, вгоняющими в дрожь, до второго пришествия. У Кормака же стоматологическими проблемами и не пахло – всю дорогу до места преступления напарник активно грёб челюстями по мощной булке с чем-то традиционно рыбным, вонял на весь салон авто, да ещё и бубнил с набитым ересью ртом о превратностях лазаньи со всеми её близкими и дальними родственниками. Но и на этом хуление изысканной кухни не заканчивалось: засранец настолько активно пользовался моим суровым молчанием, что через десять минут распоясался до ворчливого, – А тут ещё девочки пиццу принесли… Ну салфетка и есть, только кетчупом полита и жуётся долго. И чего все с ней так…
– Так, пасынок Мишлена, ты за маршрутом следить будешь? Где эта… - явно довольный эффектом, Кормак уже вытирал пожившим платком сальные губы, щелкал сигаретой в окно и декларировал, – тут. Тпруууу… – фермерские корни ирландца вознаграждаются резким ударом по тормозам до приветственного кивка бардачку. Удовлетворившись мягким касанием лба Кормака панели, похлопываю обожателя трески по плечу и выскальзываю в сермяжную гниль ирландского подобия погоды. И почему у них такой низкий показатель самоубийств? Давящая влажная серость, стук мелких капель морзянкой по вымокшим улицам, тугая тоска - вешайся на здоровье…
– А я говорил Эсме, что новый напарник – та ещё паскуда, но не верит святая женщина в таких ублюдков. В честь твоей итальянской рожи даже на спагетти отважилась, на ужин приглашает в воскресенье… Ну или просто посмотреть на лысое воплощение зла, – тяжело поднимаясь по лестничным завиткам многоквартирного склепа, уже на второй фразе Кормак начинает густо пичкать в паузы сипящее дыхание старой рухляди, а ведь мужик лет на пять всего старше, – Не лети, Золушка, до полуночи ещё далеко, – чуть притормаживая, чтобы ирландец не выплюнул лёгкие на обшарпанные ступени, запускаю руки в карманы и перегибаюсь через перила со взглядом вниз, – Семь этажей… По пять квартир на каждом. Четыре десятка потенциальных «ничего не видел», и к каждому в гости зайди… И как тебя с кофе ещё не пучит? – довольный передышкой, он залихватски хватается за перила и рвётся к небу шагами Гулливера, –  Пучит, – по-девичьи ранимо заявляет Кормак, выбираясь, наконец, на площадку нужного этажа. Я вздыхаю, остро ощущая красные флажки, по которым уже пущен этим дружелюбным буревестником.
– Не хнычь, приду. Не обижать же Эсме. Но если это акция «накормим сирых и бедных»… – естественно, он кивал, вваливаясь в мелкий коридор с писклявым –  Сиротинушка… И тут мы вкапывались в порог. Ленты полицейского департамента оставались за спиной после волшебного взмаха удостоверением, вот только «зеленый коридор» оказывался алым и забивал ноздри засахаренным металлом. Приторность не успела въесться в стены, ещё висела в эфире миазмами, привлекая падальщиков на пир, но вместо приглашенных просторную квартиру-студию заполоняли эксперты в белых одноразовых костюмах, и бахилах, тут же дублирующихся и на наших ботинках. Кормак даже не стал привычно свистеть, сбивать градус зацикленного в тишине напряжения. Человек десять в комнате, но голоса не бьют сценарной деловитостью, каждый трудится немым муравьём, чья кислая жопка чётко чует присутствие ещё одного действующего лица. Сегодня она была в сером, и наблюдала за работой в высокомерном охлаждении – ужасайтесь, что же вы. Ужасаться мы не спешили, но сглатывали, присаживаясь на корточки рядом с экспертом, как раз измеряющим температуру печени маленькой марионетки с оборванными нитями, брошенной на пол в беспорядочности сломанной куклы.
– Даю время смерти между часом и двумя ночи - даже коченеть не начала, – причину смерти уточнять не имело смысла – её хрупкое личико было разбито, но вместо фарфоровой пустоты в нём узлами торчали мякотно-алые волокна с вкраплениями белых то ли зубов, то ли костей. Висок был насажен на заточку.
– Парни, дайте поработать, а? Здесь табун мамонтов прошёл, а вы улики топчете, – мямля Лью из бригады криминалистов уже успел зарекомендовать себя ловеласом от «легче дать, чем объяснять, почему ты его не хочешь», вот и мы, переглянувшись с Кормаком, решили-таки потешить самолюбие прыщавого, удаляясь в коридор после быстрой рекогносцировки. Просторная квартира Районы Уолш была перепахана недолгой, но активной дракой, успевшей полыхнуть только до центра комнаты, где и возлежала гипсовая миниатюра, покрытая чернеющим кармином. Судя по месиву вместо мордашки, прежде, чем использовать шампур, девчонку хорошенько отбили, а такое невозможно не услышать, особенно в час ночи, когда дом настраивает локаторы на звенящую тишину и стены готовы выращивать бег таракана в барабанный бой Чингисханового войска.
– Надо побыстрее разделаться с глухонемыми. Бери этот этаж, я спущусь на один ниже. Будут бить скалками – зови на помощь. Но не обещаю, что приду, – помятый от недосыпа утренний Кормак уже шагал по лестнице вниз, оставляя «новичка» знакомиться с местными жителями, обладающими иммунитетом к мольбе, стонам и совести заодно, и вооруженными отборным матом для гостей в пять утра. Отличное обезболивающее для человека, почти расставшегося с левой стороной лица, онемевшей густой болью – но с каким же наслаждением я молотил по двери кулаком, ненастойчиво, но кратко и резко, вдохновенно. Не отпустило, конечно, но бальзамом душу сбрызнуло. Жаль только, по ту сторону не оценили чёткость тактов, дверь не открыли, шагами не зашуршали. Пришлось чиркнуть короткий парафраз в блокнот и потопать к двери рядом. Выдох, маясь с перебоями здравомыслия, всё-таки занести кулак над грязным металлом, как вдруг мягкий щелчок слева повернет хмурую башку в сторону атакованного ранее жилища. Видимо, старушке не удалось быстрее добрести на зов местного Ринго Старра, пришлось возвращаться к её трухлявой персоне со стандартным – Детектив Кёртис. Разрешите задать несколько… – но, святая дева Мария, «бабушка» оказалась той ещё горячей штучкой, поэтому хвост фразы улёгся в мятое  – вопросов. А у Вас не будет стакана воды?

+1

4

Пасторальная убогость ирландского городка, название которого постоянно вылетало у нее из головы, пришлось если не по душе, то по вдохновению. Не обязательно сидеть посреди площади Сен-Марко, глазеть на Дворец Дожей и уминать винное мороженое в любимом кафе Бродского, чтобы разродиться чем-то сочным и красочным. Когда блудливой Италии становится в сердце слишком много, тогда глушь – это то, что окропляет благодатью, и ты рвешься одичалой псиной стучать кареткой, потому что слова они подкипают к сознанию, затапливают нижний этаж мозжечка, плавят его, погружая разум в воссозданный мир. За спиной закрывается входная дверь, но сочинительница уже давно не здесь. Она путается среди своих выдуманных героев в атмосфере литературной как липкой паутины, отрешаясь от мира до утра. За плечом хихикает старуха-метафорический выдуманный предвестник смерти. Тлелое желание всегда было где-то здесь на грани сознания, совало свой липкий язык в обыденные мысли, сношало быт картинками дешевого паскудства и в любой миг умело захватить предательское тело. Тело всегда невозможная потаскуха. Тело пало на кресло, руки упали на клавиатуру взмахом пианиста, застучав по клавишам. Там под полом, за стенами кровь сочится из живого виска, давится в чужом кулаке жизнь, а здесь роман, который Ган не планировала дальше наброска, за последние часы этой сумасшедшей ночи перевалил за четвертую главу. Сосредоточение залегло складкой между бровей. И подсвеченная снизу голубоватым светом экрана Джиа выглядела порядком старше своих лет. Или это называется «потрепанная»? Писание лечило и доставляло ей удовольствие почти исповедальное – облегчало душу. Около трех ночи сквозняк распахнул форточку, пробив в комнатку горсть свежего ночного воздуха. Здесь он совсем не другой, не то что в Италии, но и не такой как в Англии. Она еще не придумала ему определение, не дала ему свое слово, пока лишь привыкая, принюхиваясь, пробуя город, примеряя на себя. Результат сохранялся в словах вырожденных собственным разумом. Она все еще была там, все еще теряя времени счет, когда дверь вздрогнула от стука.
Строка «заедала», вынуждая утыкаться взглядом в темное окно над крышкой ноутбука и испытывать легкую досаду на себя. Все еще оставаясь безучастной к дроби к той стороны коридора, почесала горло, стряхнула пепел с края столешницы. Что-то должно было держать ее в этом мире, выдергивать в чувственную реальность из дурного наплыва грез. Это эйфорическое безумие напишет ее миллион, если придумать способ возвращать себя в телесный гнилостный быт. Типа крючка в губу, рыболовного большого крюка. Обернулась на дверь-приманку. Джи лениво выбралась с кресла, прихватывая с пола початую бутылку шампанского. Стянула с тарелки яблоко, впилась зубами, размышляя над заевшим словом, а не над тем который сейчас час и кто можешь заглядывать в гости в это время. Дверь распахнулась на ширину вытянутой руки, появление ознаменовалось хрустом яблока.
Пошарила глазами в развороте горизонта, напоролась на чужой взгляд, любопытный, расхристанный усталостью зрачок. Вот этот тип сейчас с одного кислого звука либо пнет всех горгулей от ее творческого менингита или наоборот все словечки мира подкатит к ее рукам.
- Держи.
Гостя обмазала рассеянным, но вежливым взглядом и всунула ему в руки горлышко бутылки «вдовы Клико» вместо воды, но тоже претендующее на «попить». Находясь в приступе созидания, растрепанной Джи не было никакого дела до того как она выглядит, забывалась нюансами светских приличий, диктующих дамам накидывать на себя кокетливый халатик или что-то такое. Удобство ее гарнитура «белый верх, темный низ» в виде майки и трусов ее вполне устраивало, не смущая ни голыми ногами, ни малость просвечивающими сосками при ярком коридорном свете. В ее мире это была сейчас шелуха.
- Закурить не найдется? – Хрусть яблочком. Блестят от сока губы и глаза с поддоном, наполненным нежностью масляной. Где-то там мерцает узнавание. Черты грубой лепки, глаза невыразимые и что-то есть неуловимо знакомое, близкое, на букву В. Впечатление. Глядя на него Джи перебирала память как четки и не хотела отпускать, пока не вспомнит. Но откуда? Она так мало кого успела узнать в этом городе.
- Чего хотел? – Прищурилась, вытирая костяшкой пальцев уголок губ от яблочного сока. Что-то близкое вертелось на кромке сознания. Узнавание в миге от нее, там же, где вихлялось то заевшее слово.

+1

5

Старушка была свежа... Растрёпанность тёмных прядей, пушистых слева, примятых справа, колкость тонких плеч, босоногие ступни и я замечать не хочу всё, что было между, иначе детективная этика съедет на бок, выпуская из-под сцены дьявольски раскрепощённого итальянца, умеющего ценить красоту. Хотя какого чёрта? Естественно, я окидывал быстрым взглядом и просвечивающую сквозь тонкую белую ткань грудь с ранимыми темными окружностями, и обнаженные бёдра, неприхотливо оголённые не напоказ, как обожают творить свою магию женщины, а просто, по-семейному, практически не отвлекаясь на нелепый бонтон. Деловитости ради пришлось хмурить лоб и смачивать подсохшее горло кашлем, тут же возвращая свою породу к чему-то более скучному, замысловатому, земному. Например, к сути своего прихода. Но и тут меня ждало разочарование. Оказавшееся в ладони горлышко бутылки стакана-воды-заменителем, естественно, вызвало секундное непонимание. Я даже отводил зелёное стекло в сторону, сурово разглядывая этикету, как будто ожидая увидеть витиеватыми буквами выведенное "вода" и уж тогда насладиться пойлом. А что, не так и плохо встречают полицию в этой стране. Ещё немного потопчусь на пороге, может, и до фуа-гра дойдет.
- Благодарю. Я войду? - под сочное хрусткое почавкивание, еле сдерживаясь от умиления на это неземное создание, я вдруг замечаю, что угадываю мимолётные отблески мимики за долю секунды до их проявлений. Узнавая незнакомого человека ощущениями, внутри спазменными обрывками, помесью интуиции и чего-то нелепого из сферы фантасмагорических прелюдий. Не дожидаясь ответа, бесцеремонно делаю шаг вперёд, тем более, что леди никак не выражала протест ранним гостям, а судя по бутылке шампанского в моей руке, вполне их терпела. Профессиональным взглядом подметённая квартирка пылала минимализмом, скупостью потребностей и живым беспорядком, в который точно не хотелось бы запускать миссис Хадсон. Ни весёленьких занавесочек с зелеными бантиками, ни фартука на крючке кухни дальше по коридору, ни детских рисунков по стенам - долой стереотипы, здесь жила тишина кошачьей породы, отвергающая чужие ласки и клич, недоступная большим грубым ладоням прохожих, она словно обходила тонкие щиколотки хозяйки и ложилась у её ног с вызывающе гордым видом. И я бы с удовольствием разглядел злую магию в глубине узких зрачков, вот только был подхвачен привычным как-будто голосом леди в little black briefs, пожелавшей перекурить нелепое вторжение. Поставив бутылку на ближайшую тумбочку, ловко выхватываю зажигалку из кармана и подношу огонёк к сигарете мисс ... кстати! Хорошо работаем, детектив.
- Как я могу к Вам обращаться? - внимательно вглядываясь в тонкие складки у губ её, живые и усталые, напоенные редким сортом то ли задумчивости, то ли тоски. Нет, всё-таки где-то я её видел. И не просто видел, мельком, наискосок - когда-то у меня был шанс разглядеть даже хрупкую линию шеи под мочкой, тень улыбки в левом уголке губ и насмешливость тёмных глаз. Прикрытая за сутулой спиной дверь оставляет нас в большей уединённости, открывая форточки к этому щедрому разглядыванию друг друга под клейкий хриплый полушёпот беседы.
- Района Уолш... Ваша соседка слева. Вы её знали? Общались когда-нибудь? - начиная издалека я неожиданно для себя-самого запускаю сигарету между губ и поджигаю её сразу после оказанной незнакомке услуги. Никотин ни черта не заменяет обезболивающие, сухо шуршащие в кармане при возвращении огнива, но допускает сносность наставшего утра. Снизу слышится стук в дверь - видимо Кормак ломится к очередным дружелюбным хозяевам - при таких фанерных перемычках можно даже и не вслушиваться в шёпот по ту сторону крыла, дословно передашь каждое притушенное послание.
- Не разбудил? - внимательно, с прищуром вглядываясь в дремучую полумглу её взгляда, втягивать в себя едкий дым сигарет и не замечать, как капля за каплей в сознание поступает густое смолистое воспоминание. Пыль грязных стен, темень родом из её зрачков, старое битое дерево, отполированное локтями, римские отсветы по изнанке, сетка рабица... сетка? Слёзы. Лёд. Резко вспыхиваю взглядом по её лицу и, не веря самому себе, уточняю, как уточняют свой диагноз психически больные в день заселения к белым стенам под бок, - Вы-писатель?

+1

6

Книги пахнут сильно, бархатно и сладко. Они манкие тянут к себе, завлекая и очаровывая. Обложкой ли приковывая взгляд, содержанием ли создавая интригу, интерес и саспенс. Они загадочно подмигивают: пойди, угадай что у меня внутри. Приключение достойное любопытной Алисы – съешь меня, выпей меня. Хлебни «вдовушки» и зайди в кроличью нору вслед за пушистым безобразником с огромными часами, запусти себя в страну чудес, где все не то и все не так.
Кроличная Джиа молча покивала и посторонилась, пропуская детектива Как-Его-Там к себе без всякой излишней на то подозрительности. Почему? Откуда столько безалаберности и наивной веры без попытки призвать показать значок? Едва ли она сама смогла бы ответить на этот вопрос. Замаячившая на пороге фигура очень вовремя внесла определенность в ее расплывчатые, текучие как мазут переживания, он в один момент стал колышком, вокруг которого дрейфует неприкаянная лодка рассредоточенного внимания, а мир был тягучим фоном, за который Джи не в силах была зацепиться и молча наблюдала без мыслей, без впечатлений, как будто смотрела на людей мимо и сквозь.
- Джи.
Как буква. Как созвучие. Как что-то к чему не прилепишь перевод, смысл, трактовку. Как музыкально выщербленная нота. Твердое уверенное, жужжащее «дж» и томная плавкая гласная «и», и чтобы рот при этом складывался в поганенькую такую ехидную улыбку. Вот это она и есть.
- Балерина? – Склоняется к зажигалке, придерживая волосы. Теплое пламя выродилось, заплясало, заиграло своими игривыми языками, облизывая кончик сигареты с доверчивостью ласкового питомца. - Конечно. - Тянет порцию никотина в легкие, очерчивая на лице и без того скуластые щёки. И густой, терпкий запах сигарет с мягким оттенком чего-то от кедра, пробирается внутрь, занимая уставшие клетки сладкой негой легального наркотика. - К ней только что какой-то тип заглядывал. – Неожиданно роняет она, возвращаясь к креслу, хотя казалось, совсем не планировала откровенничать. - Взгляд у мужика как героиновая широчка, а лицо заурядное, можно приписать любые заходы, хоть вставную моногамность в четких рамках семейного кодекса, хоть попытку сменить пол. – А вот вам и первые показания, мистер детектив, довольны? И вот что значит показания фантазерки-сказочницы, попробуйте вписать в отчет по свидетельским показаниям сравнение взгляда подозреваемого. Ап – закинула крючок в умные глаза детектива и подсекает, - интересно-не интересно? Ага, заинтересовался! А теперь рот на замок. Ну и как ты теперь уйдешь отсюда? Улыбнулась забавно, но глаза опустила к экрану ноутбука, как будто и впрямь припрятала в глубине зрачков что-то хищное. Придвинула к себе ноут, уронила в пепельницу кропаль, подвинула ее поближе к гостю и помяла занывшую переносицу.
- Я не сплю, я пишу, и мне хочется закончить абзац, если ты не против. Подожди? Садись. – Мог даже прилечь на диван рядом, она бы и слова ни сказала. Как не сказала больше ни о чем про балерину и вообще категорически требовала тишины дабы отрешиться обратно. А детектив пусть посидит, посмотрит, помолчит. Он уже оказался довольно проницательным, чтобы распознать ее призвание. Села подогнув ногу: устроила холодную ступню у себя в подбрюшье. Джи застучала по клавиатуре резво, соседей она уже не слышала.
Минуты текли одна за другой. Тик-так. Жди-жди.
Ничего не имела против смотрящих, если выделывала текст, как холеную шкуру для хорошенького манто. Это подарок девицам и мужчинам вальяжного возраста, когда-то кто-то из них всплакнет или посмеется, полистывая покетбук, истекающий страстями и странствиями героев.
- Тебе интересно, о чем я пишу? – первой разрушила установленную собой же тишину, оторвала взгляд от экрана, и мертвенный свет метнулся с фаса под подбородок как лазерный нож. Уютно устроился поперек глотки. Джи разглядывала руки гостя. Если ему стало скучно, его было жаль. Скука бывает напряженная, мятущаяся, и за ней легко разглядеть раздражение. Сейчас скука отдавала печалью. Или то не скука его душу гложет? Ган сохранила писанину, отодвинула от себя, усилием воли подняла глаза и подсветила их обаятельной улыбкой через «надо».

+1

7

Она склоняется к вертлявому огоньку и подставляется под зоркий зрачок рыжего отсвета, брошенный на лицо её, чтобы выхватить, запечатлеть. Прямые, только у концов сломанные будто ресницы, широкие мазки тёмных бровей и сакральность сосредоточенного на алом краешке сигареты образа. Кадр искрами магниевого порошка въедливо проникает в подкорку. Я вспоминал, туманно и серо, почти моросяще, как вязкая влага за окном, со штрихами в диагональ и шумом телевизионных помех, но было что-то острое в той памяти, цепкое, даже цепляющее. Она представлялась тем именем, по которому личность можно восстанавливать ровно до седин правнуков, но в блокнот строчить имя чудной и чудесной леди я не стал не поэтому, правда, профессии ради вынужден был уточнить, - А если полностью?  Спрашивал и знал, что соврёт, даже не так - выдумает, свяжет из своего воображения милое панно "кем я чувствую себя сейчас" и отчаянно в него поверит. Если будет такой настрой. Пока же настрой был придумывать имена другим. Например, жертве. Конечно, стоит проверить участие в хореографических эпатажах нашей маленькой куколки, но я не припомню кровавых мозолей на сбитых в вафельный рожок конусных пальчиках. Напротив, ступни были холёными, с нежной кожицей пятки и ласково молочной вуалью на подушечке.
   Но и это отступало на второй план, терялось где-то за игрой тонких губ, выбрасывающих то единственное, что вообще имело смысл. Гость. Твою ж мать, первая квартира, и такие щедроты судьбы. Нет, я не слушал, я впитывал, вгрызался алчным взглядом в мордашку её, не желая упускать ни полутакта, ни полужеста эдакой невообразимости. Она заплетала моё внимание узелком на память, прикусив язык, завязывала бантик и любовалась своим издевательством. Отличное описание, уже бегу развешивать его на всех столбах в ожидании обвала звонков. Точно-точно, был один с героиновой широчкой! Работает как раз за углом, живёт по адресу...
- Как давно Вы его видели?- и видел ли он Вас, вот ещё вопрос. Взбалмошное создание, существующее по ту сторону Млечного пути, с лёгкостью могло пропустить внимательный взгляд кандидата в убийцы, решившего заскочить к свидетельнице попозже, как только подвернётся случай. И ведь может заскочить... Съедут криминалисты, мы с Кормаком кинемся пробивать редкие показания, а в эту белоснежную дверь постучится моногам-травести, который вежливо откажется от протянутой бутылки шампанского, мол, на работе не пью... Заморозка пробила позвонки.
- Джи... Вы... - но она перебивала, уютно угнездившись на диванной полосе, тут же с материнской нежностью принимала ноутбук на колени, и кидалась в его экранную белизну. Упустил. Портал в потустороннюю Джи был захлопнут намертво. Сиди теперь, любуйся большим пальцем, торчащим из позы лотоса с волнующей милотой, да вслушивайся в перестрелку клавиш. Ничего не попишешь, творческая личность. Я быстро набрасывал осколочные мысли в блокнот, вдумчиво прикидывая варианты по выставлению "наружки" к подъезду, вот только даже если удастся пригнать сюда машину хотя бы с двумя парнями, на кого настраивать их прицел?
   Уточнив по запущенной в строчки Джи примерное время ожидания, я поднимался с предложенной посадки и направлялся на кухню с чудовищной для гостя бесцеремонностью. Найденный у мойки стакан тут же с шумом наполнялся водой из-под крана и принимал в себя шипящую таблетку. Я пил. Большими глотками, с прыгающим от натуги и жадности кадыком, наполняясь жесточайшей надеждой на то, что разум хоть немного прояснится, как только уляжется эта отупляющая адская боль. Опустошенный до последней капли сосуд был бережно вымыт и поставлен на место, пока сорокалетний мужик прислушивался к собственному телу в ожидании эффекта ровно через секунду после принятия лекарства. Вот кого у нас берут в полицию. Сбрызнув лицо холодной водой свежести ради, я возвращался к Джи, не изменившей ни позы, ни такта дыхания, да и вообще вряд ли заметившей мой уход. Удивительная писательница могла бы сейчас проморгать даже апокалипсис, если только он не выключит свет очей её с обгрызенным яблоком на панели. Подтянув брючины, присаживался на слишком низкое для моего роста кресло и внимал вдохновению главной свидетельницы. Жили бы в наше время Франческо Боттичини, Джамболонья или Мартинелли, непременно попробовали бы на вкус бледный отсвет экрана на лице подсаженной на музу девчонки. В её глазах летали бешено набираемые строчки, а казалось, что это драматика в коротком метре проецируется на радужки изнутри. Губы вторили написанным репликам обрывками, не доводя до шёпота мелкую пластику языка. Я закуривал вторую, разбавляя резкие грани стен дымчатой поволокой и терпеливо ждал, когда взгляд, наконец, перекинется с экрана на невольного свидетеля её интимной близости. Наконец, сбывалось, чуть горча от прерванного акта.
- Что-то натурное? - поддаваясь на её призыв к замочной скважине, я всё пытался понять, осознать, найти глухую тропу к этой необъяснимой субстанции в белой майке и уютности взъерошенного воробья. А потому позволял ей задрать юбки следствию и, хлёстко шлёпнув повыше чулка, отпустить погулять до поры. Чувствуя на концах пальцев, что только так у нас и получится, что иначе мы вырубим пробки никому не нужными шаблонными репликами, и разойдёмся восвояси... Но как я не боролся с собой, выкорчевать из головы опасливую мысль о замеченной убийцей Джи не получалось, - Расскажешь? А потом мы снова поговорим о скучном, хорошо? - и это сверлило похлеще любой зубной боли.

0

8

Книги пахнут сильно, бархатно и сладко. Хорошая книга может занять целую ночь, не всякий мужчина с этим справится. Поэтому, пожалуй, да, она подумала, что ему могло стать интересно, о чем пишет чудачка перед ним. Или есть в этом нечто тщеславное? Можно достать книгу с пыльной полки, самую нечитанную из всех и попробовать полистать. Возможно, начало бывает не очень, но бывают такие читатели, кто не может оторваться от книги, которая ему не нравится. Поэтому первую главу следует перелистнуть вовсе, перейдя, как в юности, к самым интересным сценам. Литературная романтика позволяла действительно зажмурить, сильно смежить веки, чувствуя, как раскачивается внутри маятник интереса, и сладостно читать дальше. Или проходясь по классике чуть глубже, чем она может дать нерадивому читателю, откусывать от скупых букв свою краюху.
- Натура для журналистов. – С последней затяжкой выдохнула струйку серого дыма в сторонку, макая в дымные узоры свои черты, и придушила окурок в пепельнице. - Да ладно, можешь не притворяться, я вижу, что тебе не интересно о чем я стучу кареткой. – Махнула рукой, прижмуриваясь котярой от дымка. - Тебе больше нравится то, о чем пишешь ты сам, да? – Причудливые игры внимания и памяти. Проглядела все на свете – его перемещения до кухни, шум воды о раковину и плеск ее в лицо, но эти рваные взмахи, эхо кардиограммы чужого почерка она заметила, а может это что-то профессиональное и она почуяла, выцепила из миллиона всего происходящего вокруг нее именно эту деталь. Пока печатала она – писал и он. Водил-водил ручкой, расползающимися чернилами по бумаге погружая ее в баллистически точное воспоминание. О том, как она сама черкалась ручкой по клочку блокнотной бумаги, выписывая на них чужими цитатами прощания навсегда для того, с кем, думала, никогда в жизни больше не увидится.
- Мне кажется, я тебя знаю. Мы встречались? В Риме кажется? Это ты тогда на премьере сидел со мной в баре и уплетал пасту? - Джиа делает глубокий вдох и ее грудная клетка, со всеми потрохами, наполняется острым и колючим воздухом с растворенными в нем нотками аромата присутствия здесь того самого буфетного критика. Пряный, свежий, и, одновременно резкий, она чувствовала его таким, воспринимая как характеристику. Резюмируя о его естестве. Закусив нижнюю губу, Ган все еще держит в себе дурманящий воздух, сохраняя и архивируя воспоминания и новые впечатления о ее «сургучном болване» в себе. Джи кажется, что чем дольше она продержит воздух в себе, тем глубже поселится римский критик в ее испещренном бороздами сознании. И, оставит там новую, более глубокую калею, от него к ней. И наоборот.
- Хочешь есть? Я не помню, когда последний раз ела. – Очень затекла спина и шея, ломит немилосердно, стоит отклониться и попробовать ей пошевелить. Она спускает ноги на пол, поднимается с кресла, ловя приятную ломоту всякий раз, когда пытаешься размять усталые мышцы, - так томно, немного манерно расправляя плечи, вытягивая руки вверх и потягиваясь. - Так о чем ты спрашивал? Про мое имя? Или про соседей? Я не знаю, когда вылезла посмотреть на него. Кажется, две главы назад. А что случилось? – В самом деле, бравый детектив, вы ведь не думали, что все будет так просто? Джиа отправилась на кухню и отворив дверцу холодильника задумчиво взирать на яйца, молоко, хлеб… Черт побери, тут не было даже никаких готовых каш или пудингов в пластиковых коробках. Зато недопитая вдовушка так никуда и не исчезла. Она махнула теплый, а оттого мерзкий глоток из горла и выдохнула, когда тот комком прокатился по пищеводу, слишком тягучий, чтоб провалиться, зато на языке не осталось мерзкого привкуса. Она обвела кухню тяжелым взглядом и со вздохом решила готовить яичницу. Где-то на задворках сознания теплился стереотип о том, что яичница – это что-то совсем простое и даже последние неудачники умеют ее готовить.
Шаг первый – растопить немного масла на сковороде, так ведь? Конфорка не желала зажигаться с первого раза: она шипела, искрилась и всё норовила плюнуть пламенем в глаз. В результате худо-бедно с пятого дергания колесика зажигалки на плите вспыхнул приветливый огонек.
Интересно, а немного масла – это сколько? Меньше половины пачки, очевидно. С очередным вздохом Ган плюхнула кусок на сковородку, и тут же кухню заполнил такой тошнотворный смрад, что впору настежь открывать форточку. Видимо, с маслом всё-таки переборщила, потому как оно начало как-то странно пузыриться на огне. Выплеснув из сковороды половину, Джиа поняла, что пора приниматься за яйца.
Первое же полетело на пол, естественно. Над вторым она долго колдовала с ножом, а потом треснула по нему с такой силой, что в сковороду полетел миллион скорлупок. Джи неловко потянулась к сковороде, и чертова конфорка выбрала именно этот самый момент, чтобы извергнуть из своего кровожадного чрева сноп сверкающих искр. Завопив, она лихорадочно принялась трясти обожженной рукой, тихо-тихо сквернословя на английском и итальянском.

Отредактировано Gia Gan (2018-04-09 06:12:11)

+1

9

Суспензия обаяния и натуральности в дымчатом узоре с завитками, она даже щурится по-детски шкодливо, готовая то ли пырнуть своей сигаретой мне в глаз, то ли потереть ладонью лысую макушку. Старательно обходя шаткую стопку воспоминаний с пометкой "Рим", я всё же замечал вместо ярких кручёных закладок её непредсказуемость, и оттого улыбался глазами одними, благодарный за отложенный разговор на тему искусства, ярым специалистом в котором была Дебора (хотя, наверное, стоит прекращать использовать прошлое время для непочившего ещё человека).
- О чём пишу я? - лёгкое непонимание в приподнятых бровях, тут же метнувшийся к белым страницам взгляд и, наконец, свет в конце зрачка - дошло! Я улыбаюсь куда-то в неровные стремительные строчки, пробегаясь от "комната 17b - наблюдение"  до "гость Районы - неприметная внешность, взгляд?" и сознаюсь отрицательным движением головы, - Это всё равно, что список покупок - только потребности, ничего для души, и даже чуть дёргаю плечами, как вдруг получаю отменный поддых от той самой непредсказуемости с пометкой "не зевай".
   Она помнила, причём помнила не просто рожу случайного прохожего или мизансцену знакомства - в пасьянсе тонких пальцев пианистки разложены были таро с деталями, поросшими мхом, кадрами, образами, которые я полгода назад запихнул в тугой чемодан, перетянул ремнями, вышвырнул в Тибр и смылся за Кельтское море, чтобы сейчас в гнилостном городишке наткнуться на аккуратно поданные вместо хлеб-соли пожёванные влагой снимки.
- Возможно, - какой-то нелепый кивок головы почти по диагонали и сведённые до соприкосновения на переносице брови - её проницательности должно хватить на отказ от идеи растягивать вытащенную из шляпы фокусника ленту до метража экватора. Психосоматическая резь пробивает десну бор-машиной сумасшедшего дантиста, но тут же чахнет от переменного курса неспособной усидеть на одном месте хозяйки. Меня звали есть. Не выпить кофе, глотнуть содовой или пригубить охлаждающие напитки. Есть. Причём так по-семейному, что внезапно захотелось проверить - не в трусах ли я сижу сейчас в кресле, вместо блокнота просматривая криминальные новости местной газетёнки. Слава Мадонне, не в них. А потому позволял одетому себе пройти за утекающим по коридору главным свидетелем, вслушиваясь в его растерянное бормотание, уточняя при этом колкими вставками вместо её запятых,
- Твоё полное имя, да... Соседки. Или она жила не одна? - вот только за последней фразой Джи шло молчаливое многоточие. Я останавливался где-то за пару шагов до крохотной кухни и угрюмо всматривался в взъерошенную макушку беспечной мишени, - То есть ты именно "вылезла"? - следующий вопрос казался отпетой глупостью, учитывая степень владения моей собеседницы реальностью, но не задать его я просто не мог, - Он видел тебя? Оборачивался? Ты выходила за дверь или просто высунула нос? - но на что я мог рассчитывать с девушкой, отмеряющей время главами, а лица считывая по возможности наделить их характерностью персонажа. Джи юлой вертелась у холодильника, что-то проверяла, к чему-то принюхивалась, то подбирала с холодных полок сосуды, то рассовывала по местам пустоту. Я хмуро трещал мозгами на шатком табурете, невидящим взглядом разглядывая ломкую суету мадам в очаровательном белье. Теперь вопрос поиска последнего гостя Районы становился настолько животрепещущим, что я чудом удерживался, чтобы не выхватить телефон и, набрав Кормака, в срочном порядке не вызвать сюда полноценную группу. Будем сидеть вместе и ждать, когда убийца соизволит добраться до взбалмошной писательницы, выскальзывающей по ночам полюбоваться местным криминалом. Хотя телефон в ладонь я всё-таки пускал, как раз перебирая список контактов в поисках леди Сайдл, когда широкие крылья носа мазнули топкую жирную вонь. Вскидывая взгляд на топчущегося у плиты кулинара, пришлось к чёртовой матери забыть про все дела - она готовила... Mamma Mia! Готовила на жёлтом кирпиче явно родом из страны Оз, оставленном пениться сливочной жижей над разбушевавшимся пламенем конфорки. Но шоу только начиналось... Пока маслянистая дым-машина выедала глаза адским наваром, в ход пускались яйца, и будь здесь ветеран Вьетнама, он предпочёл бы пасть на пол и отползти на безопасное расстояние. Первая граната шлёпнулась в десятке сантиметров от моего мыска, вторая почти целиком ушла в сковороду, третья завораживала предвкушением действа. Я любовался, ей Богу. Глазами, рыдающими иронией, вглядывался в потешное создание, колдующее настоящие грозы вместо омлета, как вдруг...
- Твою ж... - моментально подскочив к рукоплескающему обожженному чуду, я уже брал её плечи в охапку и тащил к раковине, врубая на полную поток ледяной воды и запуская в спасительную струю начинающее краснеть запястье, - Держи-держи, - на мгновенье кашевара приходилось оставлять наедине с холодной водой, пока в морозилке отыскивались то ли кубики, то ли комья льда и собирались в полотенце, найденное с какой-то стати на микроволновке.
- Как же ты выживаешь?- искренняя улыбка доброго дядюшки внезапно врывается на губы, но я не успеваю замечать её, с тревогой поглядывая на ветерана кухонных боёв, - Не вынимай ещё, рано...
Оставленная рядом с раковиной связка льда и ткани немного подождёт, пока я скидываю пальто на спинку стула и, шустро сбросив петли манжет с пуговиц, засучиваю рукава до локтя. Что же поделать с эдаким ранимым во всех смыслах созданием, не оставлять же голодать детёныша дальних миров.
- Хватай, - сброшенный в отключку смеситель, тугой звон капель по раковине с её коротких ноготков. Я прижимаю холодный компресс к запястью и, подобрав вторую ладонь Джии, укладываю её на узел, прижимая, - Будем считать, что свою часть ты приготовила, - подтолкнув автора реалистичных историй о жизни вне быта к уже освоенному мной табурету, замещаю её вертлявую задницу у плиты своей, рокировкой. И если хоть один холостяк со средним заработком по карманам скажет вам, что не умеет готовить, плюньте вруну в рот. Как минимум три блюда в его меню доводятся до совершенства. Сэндвич, яичница, разогрев. В этом он специалист, гуру, достойный проведения мастер-классов. Поэтому сковородка возвращается на своё законное место, в длинные узловатые пальцы перебирается яйцо, с ударом ножа выпускающее из хрупкой белизны своей тягучий полупрозрачного янтаря белок, припущенный в так удачно оставленную на столе глубокую тарелку. Желток остаётся в скорлупе за неимением второй тары.
- Расскажи мне о том типе. Ты видела его раньше? - не захламляя воздух вопросами, с роскошными паузами, идеальным пазом для ответов ёрзающей на табурете Джи, я разделываюсь ещё с парой яиц тем же способом и приступаю к взбалтыванию белков, не сводя внимательного взгляда с чудесной кухарки, переводя его разве что на её руку, К Районе вообще часто заходят гости в два ночи?

Отредактировано Marc Curtis (2018-04-09 22:12:57)

+1

10

- Зачем тебе мое полное имя? - Вскинула на копа смешливые глаза. - Придумай для меня какую-нибудь фривольную кличку. Я хочу называться в твоем субъективном мире как не называется никто. – И все это еще до того как взгляд ее сделался угрюмым и искореженным болью, желваки проступили, предательски обозначив внутреннее напряжение. Все это не могло длиться долго – слишком сложная поза, слишком кошмарная неловкость, слишком острая жажда новых ощущений, хотя к тому моменту, как к ней подоспела помощь, у Джии уже пылали ожогами холеные руки. Эмоции на выразительном лице стремительно сменяли друг друга, от растерянности – к болезненности, к зажатости, досаде за собственную неуклюжесть и чертову плиту, - и к той глубокой, обращенной внутрь себя сосредоточенности, когда подмога в виде детектива подоспела. Джи ведомой безвольностью позволяла обхватить себя за плечи, волочь к раковине. Она выставляла вперед обмягшие от кистей руки в каком-то почти детском жесте, наблюдая за тем как захвативший ситуацию мужчина резво открывал кран и организовывал ей компресс. В такие моменты как никогда осознавала себя богемным эстетом, чуждой физиологии и человеческого быта и находила в этом что-то отталкивающее. Вода облепляла руки, окутывала, холодила и в разгоряченном воображении была тяжелой, ледяной илистой, но бархатная прохлада расслабляла, унимая чувства, и Джи помнила, что у нее была еще мысль быть терпимой. Терпимой и уравновешенной, как нормальный человек, чтобы не пугать окружающих. Во всяком случае, не зайти в этом дальше слов. Лучше показаться болтушкой, чем сумасшедшей. Она замерла глазами на том, как сильные мужские руки закутывали ее компрессом. Наверное, со стороны это выглядело очень красиво, даже мило, Ган всегда сожалела, что не может одновременно наблюдать и участвовать. Она не проявляла никакого сопротивления, когда ее отвели в сторонку и послушной девочкой уселась на табуретку, с осторожностью опуская пострадавшие руки на колени. «Могло быть и хуже», - утешительно подумалось ей, пока наблюдала за манипуляциями детектива и тем, как по-хозяйски он обращался на ее кухне. Чего лукавить, ему она шла куда больше, чем ей. Джию в некотором роде увлекало и завораживало действо, по крайней мере казалось любопытным и здорово отвлекало от боли. А еще ей не нравилось, когда на ее вопросы не отвечают.  Писательница была не из тех людей, кто легко принимает идею о том, что она не существует. И легкое раздражение боролось в ней с вежливостью упускать такие казусы из виду. Что-то одно всегда неминуемо проигрывало, не находя баланса.
- Я не люблю, когда на мои вопросы не отвечают. - Голос прозвучал необычно, теперь в нем еще глухо вибрировали ноты неудовольствия. - Сначала объясни с какой целью интересуешься, а потом я подумаю рассказывать ли тебе о соседке и ее гостях. – Негромкий, но повелительный тон не предполагал возражений. В ответ поблизости ломкая хрустящая скорлупа трескалась аккуратно и правильно, делясь с подставленной миской своим содержимым. Склизкое, блестящее, беспомощное и всемогучее как она сама. Вытянулась стрункой, приподняла голову от плеч, потянулась шеей заглядывая ему из-за спины чтобы зафиксировать в поле зрения эти па сильных рук, росчерки по воздуху в движениях опытных и простых. Она поднялась на ноги, желая подойти и посмотреть поближе за кулинарным мастер-классом, исподволь любуясь как в обрамлении брутальности преображался процесс приготовления пищи, приобретая нечто сакральное и почти первобытное. Шаг, второй, третий, босая трогательная пятка попадает в разбитое на пол яйцо, скользит предательски, заставляя терять равновесие и проехаться в отсутствии грации, взмахивая худыми руками как подрезанными крыльями. Компресс выпал вниз. Джи ухватилась за первое, что было поблизости. За полицейского. Руки цепкие, будто подтеками густой виноградной патоки испещренные ожоговой росписью схватились за ткань его рубашки, натягивая ее на себя, прижимая, повисая, лишь бы только остановить это глупое скольжение по кухонному полу с угрозой падения. Джи вздрогнула рядом с ним, во рту замер язык, мышцы напряглись и через вдох обмякли, как будто из нее вынули кости. Теперь они стояли посреди кухни вдвоем – рассеченная пасмурной складкой переносица писательницы и кадык копа, вскинутый к небу, как честная церковная подать. Она видит свои обожжённые руки. Видит мягкое скольжение кадыка под кожей его напряженного горла. Выросший перед ней мужчина был равно достоин последних слов, Джиа прижалась к его животу и приступила несильно на ногу, чтобы стряхнуть с себя и с него это бестелесное ожидание.
– Нет, сначала скажи почему ты уехал из Рима? – пролепетала, понимая прекрасно, как может быть истолкована ее поза. Слишком доверчиво. И крайне легкомысленно. Слишком доверчиво и легкомысленно выбегать в коридор пялиться на убийцу за минуту до преступления и эдак припадать на чужую мужскую грудь, чтобы без выбора ее нужно было придержать под хрупкие, хрусткие ребра. Ап, поддержка.

+1

11

Есть в привычной природе вещей что-то фундаментальное, верное, как шведская стенка на корабельных болтах, за то и держится шаткий люд, переступая с ноги на ногу в страхе зависнуть над бездной при кутеже ветров, за то и цепляется. В этом изменчивом пластилиновом мире слишком сложно найти точку опоры, а уж если набрёл на крепкую поверхность, хватай и жмись, пока не рассыпалось горстью сухой земли, опилочным снегом экспоната. Вот и влюбляемся в чёткую память физических истин, грубые сетки календарных шкал, да в прописные истины, как в непременный стержень своего существования. Возьмём белок, склизкую полупрозрачную субстанцию с солнечными прожилками, да взобьём его вилкой, с наслаждением вбирая взглядом становление воздушной, густеющей при усердии пены. Никаких сюрпризов. Взбиваешь хило и вальяжно - получи сопли тролля в первозданном виде, приложил силушку богатырскую, добьёшься небесного наслаждения от готового блюда. И не надо лезть в кулинарные книги, чтобы найти подвох. Его не будет. Лёд холодный, кипящий чайник горячий, яйца умеют менять форму и содержание. Аж хрустит на зубах сахарком дрессировки, усвоил, так будь счастлив, можешь начать вилять хвостом. Вот только с Джи всё было ровно до наоборот, как в перевёрнутой колбе песочных часов. Ей было тошно от привычного, знобило в вескости постулатов и знатно лихорадило при бытовых инсультах. А потому даже фамилию свою называть Джи не собиралась, отбрасывая колким веретеном любую попытку пришить себя к серому полотну практичных будней. Я ухмылялся ловкому вилянию смыслов в её голосе, некокетливому обаянию и простоте, в которой эта непонятная женщина умудрялась околдовывать, примагничивая взгляд то к узким щиколоткам, то к уязвимым коленкам, то к белёсым плечам с пробивающейся сквозь тонкую кожу остротой.
- Пока буду называть тебя Мореттой - за лютую страсть к молчанию и скрытность венецианской маски, - наконец, доведя пену в плошке до стойкости мужского либидо, я уже выливал его в сковороду, принимаясь за желтки, как вдруг тихая босоногая поступь из-за спины возвестила о приближении любопытного разведчика. Естественно, в духе золотого шпионажа мне отказывали в любой информации, мотивируя это обидой припухшей нижней губы, и требовательно вытряхивали из кулинара-добровольца имена-пароли-явки, заметим, даже не соизволив поделиться фамилией. Удивительная наглость уже готова была вырваться на ухмыляющуюся морду мою умилением, как вдруг что-то перед носом взмахивало белым росчерком, что-то глухо ойкало, и в секунду перекручивалось немыслимыми движениями родом то ли из кордебалета, то ли из партии умирающего лебедя. Единственное, что я успевал сделать в обрезанный до кадра миг - увести в сторону от глаз невозможного чуда вилку, задрав правую руку к потолку. Рубашка в мгновенье натягивалась в треске недовольной ткани, цепкие пальчики впивались в её складки с рвением утопающего, а тёмная чёлка так крепко прибивалась к губам, что я вдруг снимал ими травяные ноты шампуня, вспыхнув разумом до банального "душистая", и потухнув снова. Секунда, в которую уместилось столько движений и осязаний, прервалась с той же внезапностью. Я вдруг понимал, что левая рука крепко прижимает к телу субтильную фигурку неваляшки, в то время как ладонь уверенно базируется на заднице Джи, естественно, спасения ради. Тонкие косточки, угловатые грани, внезапно обезоруживающие хрупкости маленькой женщины вынуждали кадык толкать воздух без энтузиазма, с натугой старой водяной мельницы. Тишина пробивала ноздри мириадами её запахов, ощущений, ломкостей, и всё это немыслимая незнакомка проносила по моему телу чувственной проволокой под высоковольтным напряжением. Уму не постижимо.
   Ещё и вопросы задавала контрольным в лоб, чтобы, видимо, прервать и без того сбитое дыхание своего насильника. Считая уместным снять-таки пальцы с мякоти Джи, я всё-таки не собирался отпускать эту пугливую зверушку на свободу, в мир, полный опасностей и угроз, а потому просто перекладывал ладонь повыше, заботливо поддерживая стан неловкого существа до момента, когда она сможет твёрдо встать на ноги. Нелепо торчащую в "хайль, Гитлер" вилку тоже пришлось опустить, благо, момент был самым подходящим для укрытия встревоженного взгляда от внимания любопытной девчонки.
- Тебе правда это интересно? - нелепость ветвистых дорог прочь от прямого вопроса проносилась и в дёрнувшейся на миг мимике, и в густо нахмуренных бровях. Я набирал воздуха и всё-таки всматривался в темнеющие дали её пытливых глаз, выдыхая, будто сдаваясь.
- Давай меняться? Я расскажу тебе правду о бегстве из Рима, а ты скатаешься со мной до художника, попробуем набросать эскиз ночного типа, - точно понимая, что идея будет отвергнута как бредовая и неудобная, я почему-то всё разглядывал черты её лица, по тонким еле заметным морщинкам определяя то ли "сколько мне жить осталось", то ли шансы глобального потепления. В любом случае, созерцание это было дюже серьёзным, почти деловым, - Балерина умерла этой ночью и я не буду врать, что ты сможешь ей помочь, но... ты можешь помочь мне наказать ублюдка, оборвавшего её... - и как же "по Станиславскому" не вовремя сейчас разражался звоном телефон в кармане. И не думая менять позу или переводить взгляд с Джи, я вытаскивал источник звука и подносил его к уху с хриплым,- М?
Дребезжание, которое Кормак гордо называл своим голосом, дробило барабанную перепонку, разнося по всей кухне его смешанный с помехами и фоном громкий монолог, - Кёртис? Ну ты где? Я прошёл два этажа - глушь, да равнодушие. Одна бабка только помнит нашу жертву, очень жалуется на постоянную музыку и частых мужиков, но это она скорее от зависти. Надо собираться к шефу. Ты скоро там? Сколько квартир осталось?
Мысленно чертыхнувшись на неуместность его болтовни, я отвечал размытое, - Дай мне немного времени... - и убирал руку от Джи, дабы не злоупотреблять приятными минутами, в которых ровное дыхание ощутимо скользит по располосованной линиями хиромантов пятерне, - В смысле? Тебя что, на мушке держат или яйца в кулаке? Всё в порядке? Если проблемы, скажи - "езжай домой" и хоть как-то намекни, где тебя искать.
Вот это я понимаю, напарник - орёт так, что подвальные крысы блюют с этой нежности, и всё надеется, что настигшие его друга бандиты обладают иммунитетом к ирландскому акценту, а может, и вовсе тупы.
- Подожди в машине, - и я готов уже бросить в карман телефон, как вдруг сквозь динамик его пробивается осклабленная, сальная даже на расстоянии улыбка вкупе с якобы догадавшимся обо всём, - Она хоть красивая?
И не думая улыбаться, взглядом упираясь куда-то в лезвие скул, я уже после прощального, - Ты и не представляешь, - наконец, обрывал разговор. Как раз, чтобы успеть услышать шипение с газовой горелки - белки завершили процесс жарки и начали стойко ароматизированный резиной процесс пригорания. Благо, я успевал выхватить сковородку полотенцем и кинуть её на холодную клетку. Вроде, шанс накормить причуду оставался, - Вы были очень близки?

Отредактировано Marc Curtis (2018-04-15 22:43:25)

0

12

- Мне нравится.
Это она о Моррете, впрочем, не стала бы скрывать, что и случившаяся сцена вдруг волнительно понравилась. Поэтому вместо аккомпанемента были выдохи, сдобренные вкусом тёплого шампанского, пока рядом с ним замерло по-змеиному гибко изогнутое поджарое тело, от близости чутко ощущая, как под его рубашкой катаются под шкурой взятые врасплох упрямые мышцы. Он словно решил вести нежно, рассматривая это как своего рода белый танец. Но танца не было. Чары, пиковое напряжение отступило и мысленно тикали такты. «Je suis une femme amoureuse et je brûle d'envie de dresser autour de toi» – пела Мирей Матье в голове Джии. Это самозащита такая, пело меж ребёр, пока детектива оплетали ловкие, как лапки насекомого, руки, прощупывая тело всё ещё с подкупающим интересом: ты – сердце моей жизни? Ты – моя Муза? Ты - много-много лет выплат по кредитам, обеспечивающим мои запросы? – безо всякого кокетства транслировалось волооко - Сколько писателей ты успел ощупать до меня для своего решительного взмаха вилкой? С большим удовольствием выпавшего из условностей человека она позволяла ему держать себя, пока сама же шарила по мужчине взглядом и прислушивалась к ощущению его тела так близко, ловя прикосновениями перемены текстур. Вся была на нем сконцентрирована. О себе ей сейчас не думалось. На бледной коже под майкой выделялись терракотовые соски, ниже в драпировке ткани – оставшийся шрам от аппендицита, ноги – пластичность, вывороченная от бедра к бедру. Джиа была очень уязвима сейчас. Словом, пилот покинул кабину, махнув рукой, как раз когда проходил зону турбулентности. Держи меня вот тут. По сгибу. Это тело, прихвати его, приласкай – и оно запоёт, заплачет на любые лады, вывернется из суставов, если ты этого хочешь. Но душу решительно не трогай, давай играть, как все играют, пока я не наделала идиотических глупостей.
А потом она узнала о смерти Балерины. Умерла. У-мер-ла. Это как вообще? Так бывает? Замолчала. И замерла. Его объятия и ее руки на ней остались за скобками недавнего бытия. Телефонный разговор там же. Моррета остекленевшим взором уставилась на него. Привыкла считать, что люди были для нее фоновым шумом, частью антуража и целями, которые требовалось поразить, чтобы выиграть короткое сражение. Но в случайную смертность почему-то не верилось. Доходило с трудом. Сложно было понять что именно она чувствует в этот миг. Хотелось спать. Хотелось выпить. Хотелось экстатического удовольствия от дописанной рукописи. Хотелось укол немодного героина и тупого оцепенения. Отчаянной прогулки в липкую зимнюю стужу – в грязную набережную Темзы. Где-то в районе диафрагмы рождалась злость, которой не было места на этом кухонном празднике жизни.
- Я скатаюсь с тобой до художника. – Тихо. Отрешенно. До невообразимости покорно. Она придержалась за лацкан его рубашки и отступила на шаг, отскользнула, смазывая ступней по изгвазданному полу. - После завтрака. – Притихшая Ган вернулась за кухонный стол на ту же табуретку и уселась как в гостях. – "Вилки в нижнем выдвижном ящике. Наверное" – она не помнила произнесла ли это вслух или только подумала об этом?
Главным ароматом этого утра становятся запах теплого шампанского, сгоревшего недоразумения и аппетитной яичницы. Такой ароматный букет надолго запомнится ей и наравне с эфемерным запахом жертвенной крови. Когда она возвращается в настоящее, то видит нечто яичное в своей тарелке. Кусок не лезет ей в горло, но, немного поборовшись с собой, она вздыхает, берется за вилку с ножом и нанизывает на зубчики сразу два истекающих желтком полупрозрачных ломтика. Ей не особенно комфортно есть на глазах малознакомого для себя человека, однако голод все же берет свое; несколько мгновений усилий, и Джиа принимается уплетать поданный завтрак с недюжинным аппетитом. Что бы это ни было, это довольно нежное, тонкое и легкое – писательница, не привередливая до блюд, едва ли сподобилась на подобное. Ган было бы «вкусно», даже если бы ей в тарелку притащили разогретый в микроволновке кусок замороженной пиццы (желудок ее, натренированный холостой жизнью, вот-вот был бы способен начать переваривать даже гвозди), но, что уж тут разглагольствовать, яичница на италийский манер не может не понравиться. А на самом деле, вкусно. Она великолепна. По-домашнему.
Она могла бы сказать, что эта трапеза представлена в качестве небольшого извинения за его внезапный визит, но она решает остаться безучастной. Просто потому, что они уже достаточно наговорили друг другу сверх меры. Да и возможность побеседовать у них еще наверняка будет. Некоторое время они едят, почти не разговаривают, а потом, разговор меняет русло. И теперь его меняет Джи.
- В ее жизни было двое мужчин – ее бывший и ее дилер. Она иногда заходила ко мне. Мы ладили. Наверное, потому что были похожи. Представь, мир рушится, - жестикулируя вилкой с проткнутым квадратиком яичницы. Тыкать в кого-то вилкой – это, определенно, не самое этичное занятие из всех, что она могла придумать, но по крайней мере, теперь они квиты, - нарушаются договоренности, уходят люди, проекты идут к черту, а она наслаждается этом общим хаосом. Как ребенок, который танцует в осеннем костре и побрасывает над собой пестрые горящие листья! И все чужие попытки увести ее, - меня, - отнять листья, тушить костер – ей, - мне, - это не нужно. Они лишают удовольствия жить короткую и восхитительную жизнь. И люди уходили от нее, - от меня. – Ведь невозможно смотреть, как твой человек уничтожает себя и все, что ты пытаешься создавать вокруг, чтобы продлить свою агонию. – Вся сцена вдруг начинает казаться ей до отвращения сюрреалистичной. Две раскрывшиеся пасти, чинно пережевывающие желто-белые куски в отделении стены от остывающего тела, покрывающегося трупными пятнами. Она смотрит на губы детектива, смотрит на его теребящие вилку руки опытного копа. Глядя на это, она на секунду сбивается с толку. Она приоткрывает рот, будто собирается возразить чему-то еще не произнесенному; резкое понимание, осознание, открытие, прозрение – называйте это, как хотите. Ей немного смешно, немного печально, немного… Кажется, она только что случайно пнула его под столом босой ногой.
- Извини. - рассеянно бормочет и отправляет последнюю порцию в рот. Она почти прозрачная. Такая же на вкус, едва уловимая. Ган жуёт ее с удовольствием. - Это вкусно. Спасибо.

+1

13

Сколько их было - застывающих мутной слюдой ли, янтарём ли с попавшимся вместо насекомого воспоминанием, колодезных глубин с эхом стона по каменной кладке или просто вакуум чёрных дыр - сколько было взглядов "после", отчужденных, немых, битых. Они не верили в услышанное, отступали на шаг или в дикость, путали времена при упоминании близких имён и бесконечно гасли, прожигая нутро любого самого циничного копа, сообщающего ритуальную жестокость. И не было среди нас ни одного, кто выбрал бы роль буревестника вместо смены в чёрном квартале или стопки протухших отчётов: живая концентрированная боль - химикат, ядерный отход отравляющий и без того подгнившие жилы. А потому без защиты никак. И вот мы пьянеем, разглядывая реакции юными натуралистами, включаем счётчики, предрекая - агония или траур, скупость или истерика, мы расписываем сцены лучше напомаженных драматургов, разученными ролями выстраивая диалог. "Мне очень жаль" произносится с достоверностью кающегося ребёнка, сочувственный взгляд как прожектор настроен на сцену с чёткостью инженерных ходов, даже трогательная пауза взвешивается на медицинских весах и, тихонько позвякивая в густом эфире, капельно вводится в среду. Это танго с пустотой, где партнёром - немота убитых глаз, где подвешенный в воздухе вердикт - лампа алого цвета, высвечивающая мир в гранатовую мякоть.
   Вот только Её я не тащил в кабесео, не хлестал картонными клише и не пытался закидать палой листвой никчёмных фраз. Джи вдруг ломалась. Фарфоровой куколкой из музыкальной шкатулки, художественной кистью в пальцах эксцентричного художника, иглой над пластинкой. Щёлчок. Еле слышный, не уловимый взгляду, и безвозвратно искорёжен силуэт, порвана тонкая линия, ведущая свет в тёмные комнаты её глаз. Остаются черно-белым кино рваные кадры неведомых мыслей, на известковых стенах то улыбается, то грустит Балерина с лицом Моретты. Мне кажется, что они поменялись местами в чудовищных плясках теней и смертей. Мне кажется, будто Джи облачается в саван, примеряя его к себе как новое платье, ломает запястья, выглядывая в зеркало как в иные миры, расчерчивает чрево своё послесловием мрака. Это жуткое, необъяснимое сравнение хочется рвать черновиками-отбросами, хочется жечь тленом рукописи, хочется уничтожать. Вот только слова её, тихий голос в такт неспешному Стиксу мне вещает совсем не о той, кто лежит перебитой фигуркой на шахматных клетках там, за стенами и бытом. Это речь о музе в пожарищах страдания-вдохновения, это жадность к действу вместо пыльных шаблонов и идиом, это страсть гореть как синоним жизни, и ничего общего с яркими звёздами, бесконечными в своей лирической красоте. Дотла, но не Фениксом, подбрасывая вместе с языками жалящих костров к дыму и пепел с кожи, и драму, и смех. Всё сразу, в вихре и буйстве, только не стыть, только не гаснуть.
  Я молчал, не отвлекая её от углём начертанных образов, молчал, позволяя прижигать касанием пепла не очерствевшие ткани внутри. Джи поглощала яичницу с аппетитом уличного котёнка, тыкала вилкой мне в плечо, болтала о земном и смертном с чувством отдушины - во всяком случае в это хотелось верить. Было в нас что-то от мазохистов, прикуривающих беседу как финальную дозу, но лично я не собирался прерывать электрическую статику повисшей тишины.  Перед глазами вдруг вырастала выкрашенная в салатовый комната с пустой, забросанной одеялами и хламом кроваткой. С подоконника - слепящий солнечный свет, побуждающий к рвоте. За горбатой спиной - её голос, претензии, в тысячный раз перекошенные гравюры. И не нужно оборачиваться, чтобы видеть, как заломлены руки, как пальцы впиваются в взбитые волосы, а лицо запрокидывается к потолку восковой маской отчаяния. И в подтексте, и в вое, всё одно. Одиночество боли. Её дикая поступь по дрожащему горлу. Обвинением хуже всех пущенных в затылок слов.
- Они бы пытались, тянули из жженого ада за руки и рукава, им хватило бы сил терпеть, если бы не побежали по их одежде первые язычки огня. Вот тогда, а может, за секунды до, они поняли, что не хотят сгореть с тобой. И потому отпустили, и потому ушли, - куда-то в остатки пышных белых масс, куда-то в мягкие серые стены этой страны, куда-то в себя. И не ждать ни ответа, ни иронии, ни пауз. Просто взглядом сойтись с тёмной вуалью манящих радужек, в очередной раз ощущая мнимую хрупкость и поддаваясь ей, просто ухмыльнуться неуместным теплом, заключая беспечное почти, - Я не пытаюсь залезть тебе в душу. Просто ответил на вопрос - ты же не любишь безответности, - и смахиваю на кусок хлеба всё, что осталось от завтрака, со смаком пещерного человека отправляя добычу в рот.
- Только я не хотел восхитительной яркой жизни - это слишком красиво и истово, я искал разложение, тление, абсолютное дно, когда последние силы выскоблены до бездушного покоя. Надеялся на эту страну, только всё это романтизм маразматика. Ваша с Балериной история куда истинней и вернее, - поднимаясь с колченогого табурета, чтобы вымыть тарелки под шумным потоком воды, я бросал взгляд на алые лозы ожогов в молочной белизне тонких рук и невольно бил выдох на две неравные части. Тарелки с домашним звоном опускались в раковину, поиски губки и моющих средств требовали атаки всех розыскных навыков копа, - У тебя есть кто-то из близких? - неожиданно для себя, лишь обрывком стремительных мыслей, я, не отнимая рук от воды и хлопот домохозяйки, оборачивался к Джи, то ли придерживая дыхание, то ли вникая с чистой профессиональным интересом, - У кого можно было бы пожить какое-то время?

+1

14

- Они все всегда уходят. Я привыкла жить как на войне. – Это как получить посттравматическое расстройство, не получая при этом действительно-серьезной-травмы-урона-беды. Просто слишком тонкая душонка, слишком чуткая к жестокому гнилостному бытию, с детским упорством пытающаяся к нему приноровится, пристроится и быть может перевернуть любой стороной к себе. Вступаешь в отношения с этим миром, сближаешься, узнаешь его поближе и вот уже готова хвататься за оружие от громких звуков и душить спящих рядом, когда снится вражеская атака, но на деле просыпаешься среди ночи, чтобы проверить сообщения: написал он мне что-нибудь славное, что-нибудь обвинительное, не зовут ли друзья на похороны сгоревшего заживо по пьяни в дешевом номере мотеля на границе с Мексикой. Потому что только там самый лучший кокаин, конечно. - Ты попал по адресу, посмотри в окно, сюда только приезжать умирать. – Она елозит вилкой по опустевшей тарелке, вырисовывая зубчиками тонкие ничего не значащие узоры, они шкрябают с тихим препротивным звучанием, но Джии все равно. Она откидывается назад на спинку стула трогательными лопатками, поднимает взор на мужчину и внемлет его словам, долгожданный ответ на ее вопрос падает ей в руки как сочный созревший плод. Ей кажется странным то с какой глубиной он говорит о причинах своего отъезда. Она как будто не ожидает ее от него в своей непобедимой стратегии похоронив его с первой встречи, попрощавшись навсегда словами Бродского, обесценив его без возможности к реабилитации. А реабилитация то вот она, вся перед ней на тарелочке. Вспоминает о том, как бравируя своим разухабистым плебейством он рассуждал о бездарности театральщины. Слушает как сейчас он озвучивает мелодию в унисон с ее душевными настроениями. И удивляется. И теряется. И не верится, что за крепкими телесами вот этого мужичка может быть столько чувств, чтобы почувствовать Венецию, столько надрыва, чтобы искать исцеляющего тлена, столько понимания, чтобы не душить ее своими служебными требованиями, а играть в обоюдно приятную игру, где каждый остается при своих интересах.
- Я тоже, знаешь ли, чего только ни пробовала в этой гребанной Италии после провала пьесы. Думала, посмотрю еще, послушаю, может, если станет больно или омерзительно – тогда как-то пробьет, но нет. Ни строчки. Ни слова. Вакуум и не за что зацепиться. Как кулек по течению. - Мне было совершенно нечего предложить людям вокруг. Чтобы продать слона, нужно сперва сделать ему рекламу, а во мне вчерашняя попойка и дыра размером со взрослого мужчину. Бывшего взрослого мужчину. Моего мозгоправа. Любовника. Отдушину. И еще черт знает кого. И чем ее заткнуть? Другим мужчиной? Это, по крайней мере, бесчестно. Но хрен бы с ним. Это никогда не помогало. Ты это знаешь и я. Поэтому я не предлагаюсь, а ты не настаиваешь. И мы просто  смотрим друг на друга. Аминь. - У меня, конечно, купят модное гонзо про секс и наркотики с приветом дяде Генри Миллеру или старику Чарльзу*, но иногда хочется там – тщеславие, да? – судьбу человека, премию за старание или хоть какой-то значок за духовную храбрость получить. Не просто двести страниц убогого текста из грязи и эпатажа. – Созерцала взглядом пасторальную картинку, как он блистал хозяйственными талантами, намывая их тарелки. Это должно было быть унизительным для нее как для хозяйки, как для женщины, но в том пласте мироздания, где обитала она, подобного не существовало, а стыд и совесть давно отрафировались за ненужностью. Не умела стесняться себя с дурной непосредственностью вечного дитя.
- Есть. – Джиа поднялась с места и подошла к нему, на этот раз почти как цапля поднимая ножки, чтобы не поскользнуться на склизком безобразии. «Вернусь – уберу» - эфемерное обещание самой себе, пока заглядывает ему через плечо и думает стоит ли рассказывать ему про деспотичную матушку или про отца самого себе на уме и о том, что в общем-то всем в их семье было на всех наплевать. Наверное, он ждет чего-то другого. Ган выскользнула из кухни, скрываясь где-то в недрах съемной обители. - А, нет. То есть ко мне обещал приехать мой агент, но у него до сих пор какие-то дела в Лондоне.

- Стив, что там у меня за встреча назначена? – Ган пялилась в органайзер, где красным по белому значилось нечто невразумительное, в чем без дешифровщика Джиа разобраться так и не смогла. Впрочем, на разборку она потратила не более трех минут – зачем играть в угадайку, если можно позвонить человеку, который, собственно, эту запись и сделал.
- Простите, мисс Ган, но я у вас уже неделю не работаю, - вежливо отозвался Стивен, и тут да, Ган вспомнила. Вот до чего привыкаешь к людям, к знакомым маршрутам, к ежедневным ритуалам и номерам телефонов.
- А зачем тогда слушал? – огрызнулась недовольная собой Джи, крутанулась на стуле, сощурившись от полоснувшего по глазам яркого солнечного луча, отразившегося от чего-то… Чего?
- А знаете, даже жаль, что мне пришлось уволиться, - неожиданно заявил Стивен. – Вас никто другой долго не выдержит.
Но Джи его уже не слушала. Она смотрела на вошедшего. Ну как – смотрела. Прошлась взглядом с головы до ног и обратно, выдав весьма емкое «Твою мать», что в переводе на обычный внятный язык могло означать что угодно, в зависимости от настроения писаки. Они там, из агентства, сказали, что новый пресс-секретарь, все дела. Новенького звали Винсент, для него оказалось, что всё просто – достаточно было оставаться в пределах профессиональной корректности. Винни (так окрестила его Джи, не интересуясь его на то мнением) нельзя было назвать серьёзным, корректным и отмороженным чуваком при галстуке, но работа меняла его самого и его стиль поведения в той или иной ситуации. Так, чтобы крыша не поехала от нытья и разглагольствования писателя, он быстро успел привыкнуть реагировать только на фразы, где были слова «Дело», «Работа», «Сроки сдачи» и так далее, пропуская мимо ушей, по большей части, стенания по поводу ушедшей музы. Когда муза приходила – всё менялось, тогда Ган было не слышно и не видно. Что и говорить, иногда Винс был готов признаться этой музе в любви, лишь бы приходила почаще.

- …Мне не хочется его видеть, он пытается меня дисциплинировать, загоняя в рамки. Это угнетает.
Она вернулась к нему спустя малость прожитых мгновений. Вернулась, облаченная поверх майки в черный неожиданно строгого покроя пиджак и черные зауженные джинсы, завершая весь комплект избитыми жизнью кедами. Облокотилась плечом о косяк, забирая волосы в простой девчоночий хвост. Ну что там, к художнику?

*упоминание Чарльза Буковски

Отредактировано Gia Gan (2018-04-21 14:48:10)

+1

15

Они все всегда уходят... Лейтмотивом ли, постфиксом, посыпанной перцем и солью истиной - она не пережимает выдох трагичными нотами, не ищет понимания в глазах нелепого собеседника, да и делится с тишиной, покуда тишина эта податлива. Она накручивает на свой указательный тягучую пасмурность богом проклятой страны и разглядывает тугие пряди тоски в завороженности маленького ребёнка. Она знает больше об этой серости, живёт бок о бок с ней как со старшей сестрой и также люто ненавидит за отобранные игрушки, перебитое позвоночником детство, да неумолимую близость. Злополучная дыра в груди, сквозящая гулкостью одичалых минут - я вспоминаю об этом внезапно, смахивая капли с мокрой тарелки в журчащий сток, и бьюсь, благодарный возможности не прятать взгляд притухшим окурком. Она не увидит ни окопной глубины морщины меж бровей, ни вспыхнувшего осознания в лезвием располосованных зрачках. Что-то нервное прольётся в жесты, что-то передавит кадык, подпуская так близко смрадные волны похоронных процессий, вышагивающих вслед за прошлым. Залихватская дерзость, раскатистый смех и фонтаны итальянской безбрежности. Ты так бесцеремонно жесток в тёплом ветре беспечной жизни, ты так забывчив на одиночество и тоску, танцуя с перевязанными глазами и улыбкой от уха до уха. Что было в тех днях кроме пикового солнца, жара упругого женского тела, скользящего в обхвате бёдер, да разбитой дороги, ведущей к морю. Как услышать немой шёпот сквозь прибой полноводной жизни, да и зачем тянуться к колючим звёздам, если здесь, под ногами, целый мир распластался, готовый впустить тебя, осыпая счастьем как оргазмом.
   А она тогда оборвалась киноплёнкой, сорвалась с подвесных мостков в провальном крике, заглушая себя в серой подушке Ирландии, суицидально и просто. Вот только верить не хотелось, что загубленная зрителем пьеса подкашивает табуреткой из-под ног висельника - жажда, нашёптанная лёгким чувством вины, требовала других, далёких от творчества и отзывов причин. Пусть космически далёких пониманию, пусть нелепых, но сильных и порочных, чтобы не водить грубой тёркой по нутру, раз за разом вспоминая свой клёкот над погибающей музой.
- а если отбросить публику, критиков и прочую гнилую шелуху, неужели, ничего из написанного не ощущается высшей наградой за переломанные в полёте крылья? Тщеславием сугубо перед собой - томной гордостью за перечитанные строки? - я ощущал приближение её колкого тепла помесью запахов мыла и табака, опускал взгляд, словно концентрируясь на осязании и слухе - вот семенит на цыпочках, вот задирает ресницы под потолок, вспоминая близких и адреса, вот откатывает чёлкой неподходящие варианты. Необъяснимое потустороннее создание, вшивающее под кожу пустыни со всеми перепадами, песками зыбучими и небосводом, распахнутым, выбеленным. Перетёртая до скрипа посуда отправлялась на кухонные полки, рукава деловито возвращались к запястьям, подбиваясь пуговицами, но всё это только фонило траекториям рассекающих сознание мыслей. Ни на одной остановиться я не мог, и именно эта рассеянность злила куда похлеще крошек на простынях.
- а в чём заключается его работа? - отчаянно концентрируясь на деталях дела и её фразах, я уже смахивал пальто на локоть и оборачивался, и не думая удерживать себя от внимательного взгляда по узким джинсам, забирающимся под строгость пиджака - трусы ей шли больше.
- Поехали? - оставляя за плечами разбитую военными действиями кухню, ещё баюкающую наши голоса с запахами завтрака и нелепого утра. Мы выходили на лестницу, сбегая по ступеням как взрослые, со всей полагающейся строгостью, путностью. Готовая распахнуться парадная дверь застывала впереди заключенной в прямоугольник мишенью, но я вдруг останавливал Джи за запястье с тихим, выдохом одним выпущенным - Эй... Тупое, неторопливое осознание накатывало грохотом пульса - я заторможенно понимал, что перекатывается камешками в мозгу вместо бойких и чётких мыслей, а потому вглядывался в глаза её, спрятанные под кружевной вуалью теней, и произносил это важное, но такое глупое, - Извини за ту встречу. Я был слишком счастлив, чтобы чувствовать что-то кроме, - вдруг подвисшая пауза отдавала неуклюжестью, а я всё смотрел в тёмные тоннели под гипнозом паровозного фонаря, не желая ни шага, ни лишнего выдоха. Наконец, под кивок и возврат к городским реалиям, отпускал тонкостенную ручку и остальную Моретту, выталкивая дверь наружу, в буйное ветряное сейчас.
- Ну ты герой-любо... - обернувшийся на скрип распахнутой парадной, Кормак уже было размахнулся челюстью на эпитеты в мою честь, да вот следующая за спиной фигурка приглушила порыв ирландца обдавать напарника смрадом в присутствии... Кстати!
- Знакомься, Джи - наш главный свидетель. Джи - это детектив О’Коннелл. Прошу только жаловать, - запущенная в карман пальто рука быстро отщёлкает сигнализацию, машина распахнётся в жесте джентльмена, предлагающего леди уютные диванные места позади.
- Прошу, - мягкая улыбка крупным мазком по её образу - я киваю, захлопывая дверцу вслед за ножкой в потрёпанных кедах, и тут же обернусь к охреневающему в данный момент напарнику.
- Она видела гостя жертвы, заскочившего за пару минут до времени смерти. Но, боюсь, и он мог её заметить. Потому нужно наблюдение. Сделаешь? - жаль, бывалый детектив никак не тяготел к быстрым решениям - только водил нижней челюстью в обе стороны, да сверлил меня недовольным взглядом.
- И на каком основании я тебе его возьму? Да и насколько? А вдруг, мужик не видел её. А вдруг, видел, да забил? Ты хоть понимаешь, как медленно с нас будут сдирать шкуру за каждый пенни налогоплательщиков, потраченный на лишний пост? Это тебе не Италия, Кёртис... - а что я мог ожидать от пропаренного в душных кабинетах душной страны копа? Вот только мириться с такой логикой никто не обещал, - Неделю. Я прошу только неделю - хотя бы удостовериться, что к её квартире ни одна гнида не подкатит в желании закрыть и так не особо болтливый рот, - уверенный кивок вместо продолжения разговора, я обхожу машину под немую сцену всё ещё остекленевшего Кормака и усаживаюсь за руль, завожу движок привычным движения ключа, поправляю зеркало заднего вида, попадаясь под её взгляд.
- Мы хотя бы в участок, детектив? - забираясь с вознёй ворчливого медведя на переднее сидение, Кормак бьёт дверцей в припадке подступающего гнева, вот только для полной картины не хватает пары капель - и мне снова приходится быть хорошим поваром,  - Вы, детектив, в участок. А мы с Джи заедем к мисс О’Ши - составим фоторобот, - и пока мне в ухо тыкали раскаленным шампуром взгляда, авто выкатывалось на дорогу, подключаясь к мутному потоку редких машин, вылепленных из того же солёного теста, что и весь этот город.

Отредактировано Marc Curtis (2018-04-21 21:11:51)

+1

16

Что ж, пожалуй, разбросанные то тут, то там бумажки, обрывки, клочки – мало ли, где застигнет муза, и что в это время окажется под рукой – мог действительно собрать только Винс. Кто-нибудь ещё обязательно что-нибудь упустил бы из виду, в результате хрупкий зарождающийся рабочий процесс снова рисковал быть разрушенным. - Ваши бумаги, мисс Ган, - Винсент складывал на стол увесистую папку. - Внутри несколько файлов, ваши ранние записи, более новые и недавние. Те варианты, которые вы хотели потом пересмотреть особо, помечены стикером. То, что вы говорили выбросить с глаз ваших подальше, тоже там.
- Доставляет мне черновики. - Никто не мог знать, что может понадобиться в тот или иной момент. Вдруг в мусорку попала идея, которая потом покажется гениальной и именно в той форме, в какой была записана? Агент предпочитал не рисковать и ничего не выбрасывать, от греха подальше. В конце концов, немного упорядоченности и множества, с тем, путей отступления ещё никому не помешали. - Напоминает о сроках. О встречах. Или об интервью. – Отстранено перечисляла она, пока разыскивала ключи и ковырялась ими в замке, закрывая входную. - Иногда угрожает сдать в реабилитационную клинику. – Такое тоже случалось. "Я немножко", - уверяла себя Ган, припоминая кстати, ах какие чудные вещи сочинялись при наличии легчайшего дурмана в голове. К сожалению, остановить ее было некому, а сама одумывалась лишь тогда, когда слаженные строки стали двоиться, скакать и налезать друг на друга, как дворовые псы в сезон собачьих свадеб. Да и не то что одумалась – скорее разозлилась. И решила, что останавливаться уже и незачем. Завтра, как-нибудь. Тут с агентом и случилась размолвка, потому что светило литературы было близко к тому, чтобы просрать все возможные сроки сдачи очередного романа. Поначалу литагенту удавалось объяснить это капризами вдохновения не только издательству, но и самому себе, пока не пришлось признать очевидное – Ган находилась в состоянии глубокого кутежа и была не способна выдавить из себя ни строчки. Странно, что с такими привычками она ещё не исписалась. Тогда Джии угрожали отбуксировать ее в место уединения воскрешения ради. Иногда она даже думала, что это может быть недурственный опыт для свежих впечатлений.
– Что? – Перебирала ножками легко по ступенькам вприпрыжку, а тут замерла, вытянувши левую назад. Посмотрела в глаза, посмотрела на стиснутое его пальцами свое запястье. Выгнула бровь, изумленно провалившись в пару зрачков напротив. - О, заткнись. – Насмешливо и нагло, как только можно, когда перед тобой в эксклюзивный раз раскрывают душонку, а ты собираешь во рту сладкую слюнку, чтобы сплюнуть в нежную раковину чужих чувств. Потому что… потому что какого черта он вздумал растечься извинениями за свою позицию? - Держи своё трогательное настроение в руках. - Среагировала по наитию, защищая разморенную личину. Жёстко и больно, как всегда. Но «всегда» так не было. Детектив был красивым, грустным, каким-то травмированным, немного неловким и, кажется, очарованным. Что очень дурно. Очень дурно прикармливать раненых, если не намерена стать кормушкой навсегда. Это попросту бесчестно. Веселые рейвы сохранили в английской сучке остатки порядочности и здравого смысла. Нет, этот не будет мстить. Такие не мстят. Он будет жить со страданием, горделиво выхаживая свою стойкость после каждой пощечины, под которую мог попросту не попадать. Но не мог. Как Джиа не умела оставить укол без зуботычины. И вот сейчас отчаянно колебалась совестью над удовольствием приголубить ласковым словом так, чтобы он вновь с тем же трепетным видом изрек сердечное признание и тут же надругаться над его нежной душой так, как она умела это делать, спуская шкуру с сердечной мышцы.
Благо, мизансцена не длилась вечность, а обрела свой реалистичный исход. Прямо в двери из парадной. "Главный свидетель Джи", представленная сомнительному субъекту с любопытством искателя приключений оглядела бесстыдно представленного детектива – его нос-пуговицу, тяжелый подбородок и хабалистую манерку, - протянула ему по-простому руку испещренную ожоговым виноградным соком, только получилось слишком серьезно. Серьезно до ироничности. Легонько стиснула и встряхнула его рыхлую ладонь. Так жмут руку малышне, охотно ведущейся на комичный эффект «Ого, какая ты взрослая девчонка, я воспринимаю тебя всерьез». А дальше залюбоваться можно на их проникновенную заботу друг о друге, на каждое упрямое препирательство в духе проживших с десяток лет вместе сварливой четы, на тревожный тон детектива Кормака и непроницаемое смятение в красивых, как Мадонна радужках у детектива Кёртиса. Все это трогательно и невыносимо прекрасно, как острый нож, разрезающий спелый персик, как острый месяц, разрезающий день, как острая боль, пробивающая дыру в голове.
Моретта нырнула в открытое нутро машины, юрко пролезая к противоположной стороне. Она снова и снова прокручивала в голове факт о смертности своей соседки. Прислушивалась к себе. Когда она единожды не смогла заплакать, стало страшно. Она, устраивавшая грандиозные и виртуозные истерики из-за порванной штанины или не по райдеру выставленной бутылки шампанского, теперь не могла выдавить из себя и скупой влаги на глазах. Вместо этого вся она лилась в нутро, затапливая чувственную сокровищницу, лишая не только лежащих на поверхности богатств, которыми она так любила прихвастнуть, но проникая в самые потаённые, неожиданные закоулки, где хранилась наиболее тонкая область ее проявлений. В прошлом она потребляла такое количество антидепрессантов, лишающих эмоциональной отзывчивости, что потеряла всякую ориентацию в пространстве, что в контексте ее профессии исключало успех. Это было как оплеуха.
В какой-то момент своих размышлений, пока полицейские на переднем сидении о чем-то переговаривались между собой, она прислонилась виском к стеклу. Оно прохладное, но не дрожит и не упирается в кожу болезненно. Свидетельница после сама не заметила, как закрылись ее глаза, а сознание истерзанное за ночь творческими потугами, поплыло в беззвучие и беспредельность. Глаза закрываются накрепко, слово под веками налитыми свинцом. Колодец, из которого люди черпают сны, всегда один и тот же, и улов зависит не только от случая, но и от сновидца. В ее случае сон случился мутной дремой из быстро появляющихся образов и быстро растворяющихся в неясной дымке. Когда машина притормозила, Моретта на заднем сидении тихо спала чуть приоткрыв губы.

+1

17

Мотор старой "Тойоты" натужно дул из себя последние силы в попытках перебороть конкуренцию пыхтящего Кормака, но у гибрида не было никаких шансов - хуже злого ирландца был только непонимающий злой ирландец, а в этих категориях мой напарник брал "золото", не поперхнувшись. Вот и давился молчанием обиженного ребёнка, жевал губы, а заодно и сгустившиеся на десяток сантиметров ниже переносицы брови, причмокивал якобы электрической тишиной: того и гляди заявит о требовании клубничного мороженого без возможности компромиссов. Я садистски тянул до озвучивания условий, а потому просто наслаждался действующими обезболивающими, сутолокой дорожного движения, да перебойным питанием мозгового процессора. Скорее всего Кормак не добьётся у начальства недельной слежки, да и драть подмётки выслуживающимся псом он не будет, напротив, постарается натаскать слишком молодого, да раннего напарника мудростью неудач. Джи вряд ли обрисует всепонимающей Терезе чёткий портрет гостя - таким, каким его могли бы узнать патрульные или прохожие, а не тем типом, что исключительно смотрелся бы в решётке строк её произведений. Убийцы же нередко бывают очень остры к своей персоне, и уж если анфас-профиль появляется в вечерних новостях на правах перехваченного эфира, могут потратить минутку благодарности ради, да заскочить к очевидцу на кофеек. С такими картами я не сел бы играть даже на интерес, а потому дул височные вены в напряженном желании найти хоть один выход на путную нить расследования, да и тут не срослось.
- Она точно видела того, кто нам нужен? Или любит кататься с ветерком до убойного? - неожиданное упоминание сидящей за плечом Джи вызвало недоумение в моей морде, но беглый взгляд за сидение пояснил хамство и без того лишенного деликатности медведя, - Чудесное создание... - словно выбирая томаты на рынке, Кормак причмокивал ноготь большого пальца и снова оборачивался на спящую девчонку позади.
- А ты проницателен, - мягкая усмешка в увлеченных дорогой глазах почему-то завершала жажду ирландца посплетничать о присутствующих - я никогда не был хорошей одноклассницей.
- Кажется, у Донован был должок перед тобой? - ну давай, пораздуваем ноздри быком на корриде, вызовем ещё более стойкое желание дёрнуть нас за кольцо в носу и увести в стойло. Я бросаю взгляд в боковое зеркало и, не отвлекаясь от обгона, продолжу спокойным, - Вдруг она захочет вернуть его услугой - ты же не сможешь отказать женщине, верно? - кажется, моей кукле Вуду, спрятанной в прикроватной тумбочке этого мужлана, сегодня ночью придётся несладко - зубная боль покажется райским наслаждением.
- Пошёл ты, - доведённый-таки до греха Кормак вылезает из машины, не дожидаясь полной остановки, и бьёт дверцей так, что на месте "Тойоты" я бы дал сдачи - а Джи, однако, ничего, продолжает посапывать, разве что буркнув что-то матерное неведомому грохоту.
   Выкручивая руль в сторону смердящего клаксоном пикапа, бывалый детектив, вдруг, догадывался, что приезжать к художнице без приглашения - не лучшая идея. Особенно, если эта художница - Тереза О'Ши, особенно, если ты не напоминал ей о своем существовании на протяжении месяца в память последней встречи. А потому, набирая знакомый номер, я ожидал всего, что угодно, кроме приветливого, - Ну здравствуй, пропащий... Неужто нашлась минутка для старого доброго друга?
  Женщины вообще исключительный народ. Их можно воспевать, проклиная, боготворить, обрекая и любить, ненавидя. Но вот понять - понять их было нельзя. Как испуганный котёнок Джи, шипящий на протянутую добрую ладонь, как ласковая Тереза, облизывающая сухую душу - женщины умели сердцем осязать куда большие пространства, нежели способен был объять мужской ум. А потому лучшим выходом было отбросить нелепые попытки объяснить хоть что-то из их мира, и просто отдаться лукавому ручейку прохлады, несущему их высокий говор куда-то мимо разума.
- Я как раз еду к тебе и нам потребуется куда больше минутки - скорее даже больше часа, - она присвистывала с привычной игривостью, явно не успевая вытащить сигарету из угла губ, - Шустрый ты - я ведь имела все шансы обидеться, чуть не вылила то недопитое красное. Ну раз обещаешь больше часа - придётся впустить, простить и накормить...
- Накормить - это то, что нам нужно, - слишком прыткая на чутьё Тереза тут же обрывала мою литейную речь колким, - Нам? То есть... Кёртис, ты опять по работе, что ли? Очередной глазастик высмотрел очередного вора? И это единственный способ затащить тебя к себе? - она откровенно издевалась, хохоча в паузах и перебивая мои реакции ещё до того, как они появлялись, - Я-таки вылью то красное в знак моего тебя проклятья.
- Ты слишком чувственна к произведениям искусства, и на такое не способна. Мы будем через двадцать минут. Обещаю, ты не пожалеешь об этой встрече, - уже предвкушая, как сойдутся два спазмолитических океана из потусторонних галактик, я глушил мотор на повороте невдалеке от старой прибрежной хижины и откидывался на спинку, вслушиваясь в милый выдох готовой на новый рывок рутины Терезы, - Уже жалею...
  Потушенная связь, притихший шум машин, далёкие раскаты недружелюбно холодных вод. В этом северном промозглом воздухе была своя терапевтическая магия - солёные хлопья съедали струпья с души, пощечины ветра возвращали к простым понятным чувствам. Пустота в контрасте с мешаниной мыслей. Обнаженная реальность без художественных мазков. Естественная человеческая нагота. Я слышал, как тихонько сопела измученная музой и смертью Джи, как перебирала она во сне шерстяные нити своих словесных мук, и как жалась к уютному пробитому сквозняком насквозь мирку. Её хотелось обнять, убаюкать, прижаться губами к виску, пуская куда-то под тонкую до прозрачности кожу тихое заклинание спокойствия, но за эту глупую слабость я точно был бы вытоптан дикаркой до мокрых следов на пустом асфальте, а после - сдобрен бензином и подожжен в научном доказательстве постмодернизма своей тупости. А потому пора было выбрасывать из головы не переваренные остатки то ли мыслей, то ли эмоций, вышвыривать из машины своё тело, стучать по стеклу спящему свидетелю и вести её к Терезе. Но пока... Последние секунды отрезвляющей тишины кличем далёкого прибоя забираются в салон, бьются криками чаек и шелестом морского песка по дорогам - многоточие пляшет в конце строки, застывшее, ненаписанное, слепое.

Отредактировано Marc Curtis (2018-04-23 21:40:15)

0


Вы здесь » Irish Republic » Прошлое и будущее » откройте, полиция