Irish Republic

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Irish Republic » Прошлое и будущее » who the hell are you to save me?


who the hell are you to save me?

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

http://s4.uploads.ru/CDhwd.png
WHO THE HELL ARE YOU TO SAVE ME?

УЧАСТНИКИ
Gia Gan | Mark Curtis
ДАТА И МЕСТО
08 сентября 2017 г. / всё то же GG-обиталище
САММАРИ
Можешь сколько угодно полоскать нас обоих в смешливом сарказме и манящем обещании краткого тления на дне твоих тёмных глаз, можешь царапать запястья и перестукивать кулачками грудь в поисках сердца, но я сделаю всё, чтобы это продолжалось...

http://images.vfl.ru/ii/1465680290/2d3d0160/12992858.png

Отредактировано Marc Curtis (2018-05-03 22:04:42)

+2

2

Через какое-то время в провинции все начинало казаться примитивно-идеалистическим. Славные такие вежливые улыбочки… Не, ладно – улыбки. Без тошной приторности, за которой явственно проглядывало «какжевызадолбали». И кондиционеры не текли на постель, и кофе не напоминал бурду из дорожной забегаловки, в коей о настоящем кофе знали разве что понаслышке. Помножить на природу-погоду и необременительные отношеньки, каковыми обзавестись при желании не возбранялось – можно навеки поселиться. Пока не надоест, пока снова не потянет на публику.
Впрочем, как показал недавний инцидент публику можно найти и здесь. Узнала жеманная художница – всегда, в любом месте, самом неожиданном порой, находилась какая-нибудь всезнайка. Поклонник или ярый поборник морали, готовый протащить автора мордой по всей натуралистичной мерзости написанных им страниц. Эта непохожа была ни на тех, ни на других, на последних же  – менее всего. Знакомая порода тех же вдохновенных творческих личностей. А вот и знакомый покетбук с замусоленной обложкой, распластался на туалетном столике страницами вниз ближе к середине и бросается в глаза до боли знакомое "Дж. Ган". И все, пришлось сознаваться, вглядываясь в черты напротив и разыскивая в них проблески понимания.
— Знаешь, я люблю начинать с финала. Представь, как двое уже тискаются на столе, чинно накрытом для порядочной схемы родственников, родителей, крестных и прочих неискушенных, лысеющих от фригидности и аденомы. Букеты, салфетки, свечи, ряды серебряных приборов, фамильный фарфор – все это скрипит и ездит на крахмальной скатерти, когда они трутся друг о друга в припадке сатанелой страсти… Читатель уже захвачен, понимаешь? Он в курсе событий, он уже улегся с тем, кто снизу, и вставил, с тем, кто сверху, он уже трется от мягкий переплет, проклиная тесноту в потном вагоне метро…  Я его поймала, понимаешь? Поймала, и он мой! Но тут вдруг все идет реверсом — начнем сначала: невинный взгляд через плечо, случайное знакомство, смачные мысли о плотском, неловкие, влажные как новорожденные опарыши, но уже пожирающие воображение – начисто.  Где-нибудь в скрипучем тамбуре, дрожащем, как стариковская пятерня на детской ширинке… Помнишь, как в "Расплата в стиле ренессанс"? Меня, знаешь, заводят эти странные вещи, местечки, словечки, грязная жижа быта, неприкрытая очевидность, которая выедает романтику как клещ… Так вот, и когда читатель уже догнался от старта этих мерзостных отношений до сцены вначале, где они на столе, и вот-вот банкет, свадьба там сестры главгероя или похороны матушки, там все ломается, рушится, крушится, понимаешь? Скрежет металлических конструкций, битые стекла, перепалка, они хватаются за ножи, за вилки, за телефон – и дальше история про тление. Заживо. Когда отношения эти идут по пиз… ну ты поняла… и ты одновременно все еще в них и умираешь, пожираемая гнилью непростительного. Страсть все еще одурелая, но вы утекаете в никуда, разводятся мосты, острые кромки все дальше, и вы уже не можете дозваться… — Она сидела чуть запрокинув голову, словно читала книгу с безжалостно, хаотично выдранными листами, и додумывать недостающее приходилось всем остальным – художнице, детективу, незримому призраку Балерины— кто ждали от нее совсем иного. Нет, не приходилось – само лепилось в кондиционированном воздухе светлой гостиной, все равно пропахшей красками и растворителями, превращая комнату в душную, истыканную ядовитой взвесью атмосферу.
А потом, конечно, была вся остальная муть с описаниями, схематичными штрихами и уточнениями выдающихся особенностей лица. Это несколько выбило из привычной вдохновенной ноосферы, о чем Джи раздосадовано кусала губы.
Но имелись у Джии свои методы ловли изменницы-музы. Как и всякая очаровательная дама, она совершенно не выносила безразличия. Ну, ее личная, положим, еще и выпить была не дура, но тут… Ган поморщилась – «лишь бы не пила» от Винса портило настрой. Твоюжмать. А муза такая – с кем бухает, с тем и спит. Значит, оставался метод номер два. Высший пилотаж равнодушия, и вообще, я без тебя обойдусь, и так далее. Повернуться тылом, не, а что? Ты ко мне задом, и я к тебе тем же. И тоже вполне себе симпатичным. Роман? Да к черту же его, пойду вышивать крестиком, вязать веночки или вот хоть… Джиа стянула с тарелки яблоко, впилась зубами, размышляя над «вот хоть». А чем не вариант? Разве тем лишь, что Джиа Ган то ли не добралась до несчастливой поры кризиса среднего возраста, то ли благополучно его перескочила, но считала странным пользоваться случайными знакомствами. Художница чем-то привлекла внимание, но с тем же успехом могла оказаться чистой случайностью. Притяжение самовлюбленных творцов это все катастрофа в перспективе. Пусть так, это дело даже не десятое. Наконец, выспавшись от души, приняв душ, Ган приоделась, причесалась, прихватила ноут и надкушенное яблоко с потемневшим покалеченным боком, и отправилась на свидание с барышней, которую заочно окрестила солнечной. Ну как отправилась… Распахнула входную дверь, напоровшись тщедушными телесами на группу в униформе. Дальше начался глумливый балаган – именно так его восприняла Джи, которая слушала что ей вещают в уши сухими формулярными фразочками и хмурилась как лондонское небо. Ей не хотелось воспринимать происходящее смиренно, протест тяжестью затаился за грудью. Это всего лишь чужие сны. Чья-то чужая жизнь – жизнь, придуманная гением, — нет, гения Джиа все же мысленно вычеркнула. Впускать чужаков к себе находила почти брезгливым. — Жизнь, которой никогда на самом деле не было.
— И? – спросила она не слишком вежливо, вслушиваясь в обращённую к ней речь сквозь бормотание про ее безопасность, которую оценила на «так себе».  — Мне это должно быть интересно? – одарила мужичка снисходительной улыбкой, отметив, что в отличие от формы, дядя вполне. Потом вдруг догадалась, что ее, кажется, попросту пытаются склеить. Хохотнула, потрепала капитана по щёчке и твердо заключила. – Вон. Все вон. Видеть вас не желаю, спасать меня не нужно и барахло свое заберите, — именуя барахлом аппаратуру, груженой которой они стояли пытаясь прорвать оборону. Мизансцена затягивалась перепалкой, выматывающей нервы по обе стороны. Плевалась бы ядом, талантливо выводя на скандал, покуда в парадной не мелькнул знакомый лик.
Она делает шаг навстречу, и даже протягивает перевязанную бинтом ладошку, густо благоухающую парфюмерным сандалом влажных салфеток, будто намереваясь выцыганить, вытрясти из детектива Кёртиса ордер или как на их наречии это дозволение называется, прямо сейчас, немедленно, но тут в гостиной неожиданно раздается грохот, будто кто-то выронил увесистые запчасти на пол. Шаг получается длиннее. Вместо ордера женщина хватает его за лацкан и прячется лицом в темной ткани сильного плеча. Плечо пахнет лемонграссом, или ей просто так кажется. От второго – звенящего, — грохота она вздрагивает. Это несанкционированное вражеское вторжение, а она ничего не может с этим поделать.
— Выгони их, — говорит она в шерстяное лемонграссное плечо, отказываясь смотреть на варварскую разруху ее кельи, — выгони их отсюда немедленно. Пожалуйста.

0

3

Распахнутый бумажник творит чудеса похлеще библейских: стоит только обнажить зеленоватую кромку купюры, и склеенные молчанием губы тут же разрываются приступом разговорчивости. И не важно, каковы расценки информации, главное найти нуждающегося, готового слить родную матушку за круглый пенни. И мы-таки его нашли. Бродяга Пиллс, временами роняющий свою смрадную тушу в виду неравного боя с гравитацией,  аж слюной нас с Кормаком забрызгал, откровенно мастурбируя на протянутую десятку; так что опознание типа с фоторобота было лишь вопросом времени. И точно, минуты не прошло, как мы уже слушали хриплую балладу о постоянном клиенте кабака "Питти" - местного притона для мелких барыг и наркоманов.

- Дамы, - учтивый кивок двум скрюченным обезьянам в тёмном углу питейного подвала с трудом пробился сквозь клубящуюся в воздухе вонь. Как и подобает отбросам, туземцы копошились в настоящей крысиной дыре, и блеск значка здесь смотрелся как бикини на заднице Тайсона.
- Чем могу? - не сказать, что горилла у барной стойки выявил недружелюбие (судя по его роже вообще сомнительно, что эмоции доступны такому бифштексу с глазами), но что-то в тоне предупредило двух ненормальных копов о негласном кодексе, начинающемся с правила "вали отсюда, пока дышишь".
- Привет, Баг! Всё натираешь... - явно знакомый с обстановкой Кормак уже прижимался пузом к липкой стойке и шептал бармену заветное имя, кивая в сторону столиков с улыбкой палача. Мешать такой интимной сцене я не собирался, а потому осматривал закопчённую хижину, не вынимая рук из карманов брюк.
- Ты охерел? Тоже мне, сучку нашёл. Валите давайте, здесь стукачей отродясь не было, - а вот это уже не походило на прелюдию к парному танго, да и аборигены в углу притихли, рыская по карманам.
- Ладно, Кормак, ставка не сыграла... Пошли отсюда... - осторожно похлопывая напарника по плечу, я уже разворачивал закипающего медведя в сторону выхода, только хрен он поддастся, - Отличное место, никогда здесь не был. Слушай, а не отметить ли здесь моё повышение? Позовём всех наших... - ну наконец-то, грузный взгляд Кормака заблестел интеллектом, и вот он уже оборачивается к истукану с елейным почти, - А что, почему бы не сделать эту халупу коповским баром? И пить будем исключительно за "нашего" хозяина, а, Баг? Ты ведь знаешь, я словами не бросаюсь. Быстро шепоток пойдёт по твоим канальцам. Сколько ты проживёшь после этой ночи? - тугой ход извилины заскрежетал по всему подземелью, грубая брань дорвалась до предков Кормака по женской линии, вспоминая их поименно, а Камасутру постранично, но вот уже через пару выдохов полилась чистенькая, и нам незаметно бросили подачку тихим "болтал что-то про гейм, вряд ли явится", тут же смешивая информацию с громким возмущением, щедро размахивая грязью ради ушей за дальним столиком. Но этого я уже не слышал. Выбиваясь из шума в висках, успевал только бросить пиковое, - Кого? и по серьезным зрачкам гибона понял всё, ещё до того, как мясистые губы выплюнули две буквы "ед" - свидетель.

   И можешь сколько угодно пробивать пол педалью, жечь резину дотла, и о встречку биться спятившим ублюдком - ни черта ты не сделаешь прямо сейчас. Клятые километры шелестят по датчикам медленно, слишком, непростительно медленно. Её лицо вместо лобового, её расстрельный взгляд и улыбка Коломбины. Сучёныш не мог прийти днём, слишком заметно, рискованно, слишком ... невыносимо. Трель телефона дробит полицейский разворот, трубка тут же оказывается у уха, пока очередное препятствие на дороге шлётся с открытой душой, - Марк, они уже выехали. Пять минут, ребята займут позиции. Мы успеем взять его, - конечно, Кормак, мы всё, мать твою, успеем. Он же, сука, вежливый - без нас не начнёт. Рёв матерящегося мотора заглушит бой в башке белым шумом. Держись, девочка. Чёрт тебя дери, какого ляда ты высовываешься по ночам за дверь. И на кой хер я вытащил тебя для грёбанного фоторобота. Теперь он точно знает, какая чудесная у тебя зрительная память. И наружку-то мы не поставили. Пять из пяти.
   Вкопанный в бордюр бампер не успеет выгнуться, хлопок двери, лестницы-лестницы. Дёрнуть пистолет из-за пояса, прислушиваясь к шуму этажом выше, вылететь на площадку в готовности положить любого, кто сунется к заветной двери, но вместо - полюбившийся запах волос, крепкий никотин голоса и захват. Жива. Святая Мадонна! Что-то болтает, жмётся. Отпето не веря в неё, прижимать макушку к себе, обеими ладонями, забыв о пистолете в руке, дышать. Глупая, несуразная, шальная. Глубоко впускать каждый выдох, питать кожу её присутствием, молчать протяжным пониманием, короткими очередями "обошлось". Улыбаться, не открывая глаз. Лишь пару секунд, чтобы тут же вбить себя в норму и обвязать сдержанностью, для формы.
- Привет, Моретта, - мягкий мазок большого пальца по лезвию её скулы, беспечная улыбка балбеса, слишком довольного увиденным. Вот только совсем неуместный щелчок курка тут же прерывает мирную стагнацию пульса - подозрительно смотрят ребята из группы на типа с пистолетом, сжавшего в руках невинную жертву, недобро, - Чего ждём?
   Приходится отправлять табельное в кобуру, а из кармана дёргать значок, хвастаясь им прямо в морду стоящего впереди "защитника", - Угостишь меня кофе? - уже Моретте, бесцеремонно обхватывая её плечи рукой и приглашая в её же квартиру. Белоснежная вязь бинтов по гибкому запястью вынуждает чуть поперхнуться предложением, поправляясь на, - А лучше налей мне выпить. Благо, глотнувшие успокоительных жестов парни, вернулись на позиции и тут же занялись делом, добавляя лишнюю ложку марципана в ситуацию.
- Детектив? Вас-то что сюда привело? - руководитель группы Уолш, перешагивающий к нам через толстый кабель оборудования, успевал попутно раздавать короткие приказы подчиненным, расставляя аппаратуру по периметру квартирки и зачехляя окна на случай снайперского "адьё", - Мы всегда как-то справлялись без костюмов. Справимся и в этот раз...
Ну конечно, как же нам не помериться причиндалами: при таком очаровательном зрителе грех не выкатить экспонат.
- Не сомневаюсь, - оставляя вояку с полуспущенными в жажде предъявить "кто здесь папка" штанами, я уже увожу Моретту в кухню, закрывая за нами дверь. И прежде, чем меня будут четвертовать за маски-шоу, громящие обиталище творческой души, обращаюсь к девчонке всем своим сосредоточенным видом, - Знаю всё, что ты мне хочешь сказать. Даже сделать - так и тянет прикрыться как в пенальти. Но я не позволю ублюдку тебя прикончить, - морщась от передоза пафоса в простых, казалось бы, а главное - честных словах, я хмурюсь, вдруг замечая, как ладонь непроизвольно легла на её угловатое плечико, и тут же снимаю пальцы с хмурым видом, - Подари мне вечер?

_______________________
"гейм" - убийство

Отредактировано Marc Curtis (2018-05-05 23:28:59)

0

4

Я английская богемная писательница и я не хочу ничерта понимать. Никого, никак. Не хочу входить в положения и принимать во внимание. У меня отпуск, матьтвою! Я не желаю заниматься ни детективными расследованиями, ни частным психоанализом на халяву, выясняя, что за глубинные метания пожирают чужие души, что заставляет эти души вести себя так, чтоб я хотела от них избавиться.
- С чего ты взял, что кто-то собирается меня прикончить? – Гнев подкипал планомерно прямиком по гортани, заставляя запальчиво выплевывать слова. - Почему эти… вши здесь? – Ткнула пальцем ровно туда, откуда только что вынырнул Уолш. - Я не давала своего согласия. – То тут то там мелькает как конфетти – табельное, значки, черные змеи проводов, - но вместо веселья, только вызверило больше чужое безапеляционное "справимся". Тут теперь главное успеть схватить пепельницу и швырнуть ее в незнакомую фигуру, пока лемонграссный Кёртис уже прячет ее за дверьми кухни. - Почему я должна верить твоим подозрениям? - В невинное бешенство впадала от повелительного наклонения и от манеры хватать руками и располагать в пространстве, как будто ее лишали воли и права на собственное тело, на минимальный комфортный контроль, право, которым она не разбрасывалась. Но по старой привычке силилась увидеть в этом больную неспособность обойтись обольщением, эту романтичную неловкость, которая спешит задрать юбку вместо того, чтобы увлечь кавалера игрой в догонялки. Неловкость эта оттого, что симпатичный визави не играет. Нет его веселого и спокойного за маской озадаченного Пьеро. А англичанке бы еще сплясать. Гневаться-любиться-издеваться-ласкаться. И она знать не хочет про чужое разбитое сердце. Про свое бы не вспоминать, когда у обоих не нашлось тепла, когда столкновение нарциссов, которое Джи выиграла. Потому что за ее самолюбованием озорная настойчивость хорошо компенсированного пациента, а за красивой ледяной корочкой мужчин черная дыра в юдоль скорби. Вдруг и детектив Кёртис играет ва-банк? Очень тяжело это понимать. Тут же лишаешься шанса сказать: «Мне не интересно. Я была рада знакомству» - и все забыть. Что-то внутри попросту мешает совершить над чужим эго такое насилие. Надо быть примитивнее, как верно подмечено. Это всегда выручает. Есть чудный шанс, что полицейский прекрасно умеет навевать образы и сам по себе ходячая история. И это недурно бы попробовать. Правильно прильнуть к нему. Или сейчас целовать у холодильника и тут же вскинуться на бедра. Это сработает. Телесный контакт так просто решает все. Правильно. Если хочется продолжить знакомство.
- Подарю. – Неожиданно соглашается она, высвобождаясь из под его руки и отходя в сторону. Там в шкафчике бутылка дивного односолодового. Джи привстает на носочки, тянется вверх, распахивает дверцу и извлекает пойло. Правильный выбор, детектив. - Но в течении него тебе не удастся понравиться мне игрой в поддавки, тебе придется соблазнить меня. – Любовь во время войны? Скорее пир во время чумы. - И если тебе удастся меня взбудоражить, я обещаю сдернуть для тебя флер галантности самым увлекательным способом, какой мне подскажет мое скромное воображение. – С кокетливым полуоборотом из-за плеча и взглядом из-под ресниц. - Справишься? - Все, что вы скажете, может быть использовано против вас. Обаятельная вежливость и проблеск внимательного тепла в шальных женских омутах. Плеснула в низкий стакан виски, бросила туда льда, развернулась пируэтом обратно к защитнику, в несколько шагов преодолев расстояние между ними до минимального.
-  Ты красивый, - всунула ему в руки бокал виски и свою обезоруживающую искренность. – В тебе есть что-то такое… Я уверена, если бы ты хотел меня соблазнить, у тебя получилось бы отменно. - Джию ничто не заставляло становиться его любовницей, в ней больше заискивала надежда на искреннюю привязанность, которая могла бы дать вдохновение. В завязке будущие антагонисты никогда не должны любить друг друга по-настоящему. Из настоящей, честной, верной любви не лепится романов, из нее строятся дома и выращиваются дети. Простые, естественные вещи хороши для мудрых и наивных произведений. Ган не могла или не умела позволить себе такой роскоши. Ей приходилось покупать внимание домохозяек мечтой о фемфаталь и ее доблестном покорителе. Или не покорителе. Нужно быть проще и ближе к людям. Не следует усложнять для себя людей. И себя для них. Как говорится «I don’t need love. But perverted lust and obsessive adoration would be nice».

0

5

Она электрикой самой тарахтела, разрядами драными, шипела колючими всполохами бенгальских, жгла. Ещё бы -  ввалились демоны в святая святых разорённого вдохновения, да понадкусывали уединённую атмосферу борзыми щенками, а ты теперь ютись на собственной кухне на правах домового. Вот только никак не поймёт, безумная, как холодно отсверкивает лезвие над тонкой шкуркой её, да как нетрогательны фотосессии в очерченном мелом контуре. А потому приходится быть драконом, по скулам восточным хлестая горящей реальностью, чтобы хоть дымком прониклась здравомыслия ради.
- Потому что я нашёл его. А он нашёл тебя. Обещал заскочить, - недовольно надвигая одну бровь на другую, объяснять учителем юной Лолите, активно расставляя акценты губами и мимикой, - И мы можем сыграть в "не верю тебе", разойтись по домам, а завтра снова примчаться, только уже на опознание - если от лица хоть что-то останется. Только меня такой сценарий не устраивает, а потому буду теснить тебя на кухне, пока некто не начнёт тыкать в эту грудь пушкой 38 калибра. Считай, повод нашёл, - уверенный кивок в подтверждение собственным голосовым сообщениям и указание взглядом на тот самый экспонат по имени "грудь", впечатляющий миниатюрной остротой. Я всё ещё поддевал неупокоенным волнением её вертлявую энигму, успокаивая расшалившиеся нервы походкой челночка до шкафа с початыми обещаниями. Кажется, дважды незванному гостю предлагалась не самая замызганная выпивка, что выдавало либо уважение хозяйки, либо отсутствие худших вариантов - и я бы с удовольствием улыбнулся в благодарном полужесте, да вот неугомонный литератор выписывал как всегда неожиданный поддых своими заявлениями. На этот раз красного цвета, с запахом танго и кокетства. Мне предлагалось соблазнять. Oh, questa и nuova! Будоражить, бороться за счастье предстать перед леди обнажённым, то бишь со сброшенным флёром и прочими атрибутами. И что-то комком пробилось через кадык, выступило в порах накатившим жаром, даже в глаза плюхнулось мелким камешком недоумения. Да что там, я весь был им - с приоткрытым ртом, дёрнувшейся в мимолётном "серьёзно?" головой и бровями, выстроившими домик долговечной постройки. А между тем колдунья ворожила, оплетая паутинами слов и соблазнов тот метр, разделяющий потусторонние тела, колко забиралась интересом под ногти, проверяя реакции. Неспешный вальяжный взгляд скользнёт по чёткости профиля в мазутную гладь зрачка, порыскает там с фонарями на предмет серьезности и бросит это глупое дело.
- Вдохновения ищешь? - без полутонов улыбок или мягкости, прижженными голосовыми связками прижать её. Пальцы привычно обхватят ровные грани бокала, оставаясь в невесомости, вдалеке от приоткрытых в непонимании губ. Тот же зов от Терезы, неозвученный, хлёсткий, жал нас обоих к стенам и опрокидывал мебель, чтобы в свободном падении выхватывать жадное животное счастье биться в инстинктах, оргазмах, динамике потеющих тел. И на утро смывать в душевой отпечатки близости с кожи, безжалостно и без сожаления, чтобы легче распивать новую бутылку "Кьянти" и перетирать табаком смешливые разговоры о разном. Но Моретта... Гулкая монетка, упавшая в колодец нутра одичалым охом, святая в своей порочности, ломкая, осколочная, трогательная. Вышитая кривым крестиком где-то в грудине со всеми своими странностями, иносказаниями и мучительными перегибами. Какого чёрта ту же пластинку заводила она? Какого чёрта именно с тем, кто меньше всего подходил на роль мальчика для беззаботной лирики флирта или вертлявых утех, скоротечностью не уступающих шагу секундной стрелки.
Я срезал оставшийся воздух между нами спокойным ходом, не сводя серьёзных глаз с этой смешливой цыганки, выторговывающей мою душу по сходной цене, и замирал в дюймах, наплевательски стирая интимное пространство.
- Покуражиться в бойком свете нелепой привязанности? Поточить коготки о живое, чтобы осязать, мять, колоться как о веретено и жить... Тривиальная таблетка от сухости воздуха в жилом пространстве, мгновенный укол лихости в адреналиновой смеси, верно? - мятежный взгляд тащит к себе её омуты за дно, жмёт в хватке наездника, тлеет жесткостью. Пальцы свободной ладони согнутся у ложбинки между ключиц, проведут невесомым касанием по выпирающей косточке, скользнут под ткань, к плечу, нажимая сильнее, обхватывая, - Неужели, хочется этой холщовой простоты? Развяжется пуговица из петли, выползет к гортани живительный сок сбитого молчания, приспущенный на уязвимую шею взгляд полоснёт по антрациту глаз её в тихом, - Только с чего ты взяла, что это ко мне?
   Слышишь, кубики льда в бокале расползаются охлаждённой влагой, тлеет взгляд твой колючими всполохами, жалит непрощением, комкает листком неудавшихся строк. Не получилось игривости, и у курсива сбиты подошвы. Ты же вскачь от серьезности, от малейшего вздоха чистого кислорода, до головокружения, тошноты, трепета. А дешевые забавы - они за окном пачками, кучками. Крикни только, прилетят комарами, набегут тараканами. Но только не я. Только не с тобой. Венецианские маски красят серую поволоку близости, и мне не скрыть раскаленности оголённого взгляда, но он слишком, отпето вскрыт, чтобы ты посмела довериться такому.
- Мисс Ган, мы... - ворвавшийся распахнутой форточкой голос из-за спины лучше смачивать глотком виски, высвобождая Немезиду из плотности сжатого воздуха, отходя, прохаживаясь по кухне, пока Уолш, хмуро брыкнувший мою персону начальственным взглядом, подходит к "мисс Ган" с указаниями. Мысленно ставлю сотню, что она его съест, а веточку завяжет языком, - мы на позициях. Ваша задача - создавать эффект бытовых забот на кухне. В случае, если позовёт - спросить "Джо, это ты?" И когда он войдёт сюда, мы его возьмём. Вам ничего не...
- А лучше пусти её под дуло, чтобы вернее было, - даже не утруждая себя зрительным контактом с имбецилом, подставляющим Моретту психу, разглядываю настенные художества, причмокивая милейшим виски, - Она будет в бронежилете... Нет, ну больной человек, что с него взять. - Её не будет здесь, ты понял? Ставь одного из своих хлопцев, пусть стучит сковородками, сколько душе угодно. Она будет со мной в безопасном месте, пока твои ребята разбираются с ублюдком. - и сейчас, конечно же, Уолш пристрелит меня из крупнокалиберного взгляда, добавит огнемётной очереди, выбьет эту дурь из зажравшегося "костюма". А виски вкусный.
- И что ты предъявишь ему в суде? - забавно, ещё пару дней назад этот вопрос плотно бы засел в голове построением стратегий, планов, военных хитростей. А сейчас у меня была Моретта, которую ещё надо было соблазнять, будоражить, да и вообще куча планов, не до ловли на живца, - Неси бронежилет.
Единственный способ выгнать назойливую муху из кухни, где так много недосказанного повисло в воздухе, где я слишком распят перед ней, игривой, пытливой девочкой, в любопытном порыве готовой отдирать по одной мои лапки, как у смешного диковинного жука.
- Попробуешь новый катализатор вдохновения? Обостряет рецепторы вкуса, заводит миокард пожарче соблазнов скучного мужика, - подмигнуть ей в блеске своего обаяния, заглушить в рёбрах саднящую жажду новых касаний к бесконечно ласковой коже.

Отредактировано Marc Curtis (2018-05-07 23:23:48)

0

6

Что, именно так и выглядит великое спасение? Будто сам Ной швырнул ей за борт верёвочную лестницу? Нет, этот человек не понимает игривого подбоя формулировок, кружева фраз, театральщины ножа, приставленного к горлу. Ведь самое красивое в этом ноже не пущенная кровь, а скольжение блика по лезвию, черненому серебру. Простодушный или принципиальный? Какое похвальное чистосердечие, в любом случае.
- Тебе-то какая печаль от этого? Ну вышибут мне мозги от необдуманных поступков. Или ты содействуешь в порядке помощи и без того гибнущей литературе? И часто тебя тянет в столь сомнительные предприятия?
Иногда ей было чертовски трудно понять, что испытывают окружающие. Окружающие лицом к лицу – и от того страшнее. Слушала музыку слов, мелодику голоса, очаровывалась игрой обертонов и ни черта не могла смекнуть. Пыталась выловить признак симпатии или отвержения в складке у губ, в ломкой темени зрачков, но понимание не приходило и оставалось уповать на прямые вопросы, с которыми ты всегда выглядишь невообразимой дурой. Так вот, когда не можешь понять, нравишься ли, доставляешь ли радость, простецки реализуя собственные эгоистичные желания, становишься резкой. Как будто жестокостью можно загнать чужие грезы в нишу своих возможностей или в формы воображения?
- Ты себе льстишь. – Лукавила безобразно. - Если бы я хотела вдохновения, то познакомилась бы на улице с каким-нибудь симпатичным ирландцем и спрыгнула бы с ним с моста. Или покрасила его в рыжий цвет собственными руками и звала его Патрик. Или вернулась бы в Венецию, сняла палаццо и завела любовницу-балерину. Организовала бы ей зеркальный зал со станком в бальной зале 15 века и стучала кареткой под ее гран-батманы. – Насочиняла на ходу околесицы, лишь бы откреститься, что ее разгадали в три щелчка, а обиду скрывали губы, что затаили улыбку, нарываясь на очередной экспрессивный болевой прием. И он, разумеется, настиг. Прозвучал хлыстом циркача посреди кухни на все ее кокетство в таком коротком "с чего ты взяла, что это ко мне?". Так то, самодовольная ты вертихвостка. Слушай и переводи красноречивое: "Нет никакой совпадающей мечты красивого соблазнения. Я тебе не игрушка, избалованная принцесса. Я не дам тебе пробовать себя на прочность, чтобы собой полюбоваться. А заодно и своей писательской фантазией, которая-де выбьет мне пробки. Я всё это видел. Я всё это умею не хуже тебя". Так? Не так?
Она коротко замолкла и нахмурилась, и посмотрела куда-то в звезды, пронзая взглядом потолок. Как будто поняла что-то важное. Потом опустила голову, взглянула на него так пристально. Сейчас вышло даже ласково, если склонить голову набок и смотреть учтивым царедворцем. Она знала, что причиняет боль, но разве не этого хотел ее обаятельный визави? Может быть, не так причиняет? Но разве не было уговора об исполнении желаний заказчика по форме удобной исполнителю?
Плетью обвисшая правая рука дрогнула, приподнялась, пальцы нащупали пуговицу на его рубашке, ухватили и оттянули на себя.
- Жаль, что я тебя не трогаю, - очень обидно не вызывать у такого симпатичного собеседника ничего кроме вежливого безразличия и заботы предписанной рабочей инструкцией. - Я бы предпочла тебя трогать, - вместе с пуговицей, англичанка поднимала глаза. И теперь, когда подушечки лизали мужской торс сквозь тонкую ткань, поглаживала развязным взглядом талые зрачки Марка. Фамильная, видимо, способность так задирать нос, чтобы смотреть на собеседника сверху вниз. Поддразнила взглядом красивый, обещающий рот итальянца, и хищно прикусила собственную улыбку, вернувшуюся во всей своей лучезарности. Двусмысленности она всегда любила.
Мистер Уолш ворвался неожиданностью. Антрепренером сообщить, что лев издох и в клетке зарычали кони. Она шарахается от него, вязнет каблуками в ворсе, на мгновение кухня полнится шелестом голосов и скрежетом пререканий, будто там бьется в клетке огромная хищная птица. Птица насторожена. Она водит клювом то к одному, то к другому спорщику и тихо свирепеет от того, как лишают ее воли, все решая за нее. Безболезненно просто сдаться – она бы сумела сыграть. Ну, или ей показалось бы, что сумела сыграть. Просто расслабиться и представить, что она пойман приручена и счастлива. Радоваться бы, льнуть нежно, в ответ на эту чертову заботу, а внутри подкипает черным, злым, так что до трясучки, и венка на запястье дрожит нервно. Да какого черта! Но молчит, терпит пошлую сцену. Каждый судит по себе? Сама себя взвинтишь, и трясет? В поводе Джи не нуждалась обычно, она отлично могла пояриться и без повода. А вот когда убивать бы надо - могла быть нежной кошечкой. Дурная психика, но сама себе она нравилась, в те моменты когда не злилась на себя, на мир.
- Я приношу свои извинения, - голос звучал хлестко, звонко. Наверное, даже слишком звонко. Приглушить. Подкрутить настройку. Но в том, что получится это, она не уверена. - возможно, я была непорядочно требовательна, - она хотела придушить Кёртиса или наорать, или еще что-нибудь сделать, но не понимала, шалела от возможностей, а вместо этого просто развернулась и вышла, потому что сцену стоило закатывать раньше. Страшно признаться себе даже в том, что действительно хочет защиты. Вообще никогда не умела осознавать свои потребности. И всегда спорила. Злилась, когда была голодна, но могла до скандала отказываться съесть хоть немного. Считала оскорбительным любой намек на усталость, когда валило с ног и на сумасшедшем упрямстве лакала энергетики или до сожженной слизистой закидывалась порошком, только бы не признать, что кто-то может знать лучше. Сама! И сейчас она не будет потакать тому, кто демонстративно указал ей место. Она ничего не станет делать по указке этого несносного мужика!
- Мистер Уолш, - промурлыкала Джи, выплывая от бедра к офицеру ближе, и ближе, и ближе. – Не поможете мне надеть бронежилет? – и взяв его руки в свои, положила их на себя, дескать, как тут застегивается, фиксируется? Играть так играть. И украдкой ловить в отражениях физиономию Кёртиса. Назло.

0

7

- Конечно, содействую. Кто тогда будет взбалтывать Рим своими пьесами? У меня свои счёты с этим городом, сама понимаешь,- безнаказанные ухмылки в такт её детскому недоумению, жажде тыкать маленькими пальчиками в пластилиновую породу чуждых миров, осязать изменчивость и податливость, и только так познавать мир свой собственный. Я не мог не любоваться инфантильной жестокостью, с которой юная литератор поддевала мою шкуру раскладным ножиком, как не мог и отыскать причины квасить здесь свободный вечер. Кроме одной. Спираль гипноза, встроенная в оба её зрачка. Ну и что-то с хитросплетениями строф, рисованных по воздуху неуёмной фантазией творца в кожаной юбке. Росчерками балетных па искусство Моретты выкаблучивалось на новые сюжеты короткометражек, под которые Дебора так любила рассыпаться то ли пеплом, то ли магмой, но неизменно пристанывая между вдохами на зависть любому Везувию.
- Как скучно я живу, - и как легко оборачивать искренность сарказмом, подпуская девчонку к колючей проволоке взгляда до той степени близко, что озон, прожигающий кислород уже чувствуется на кончике языка, а стопроцентная видимость главного, трущегося о твой нос, отказывает слепотой. И как же я надеялся на эту слепоту, когда тысячи вольт напрямую присоединялись к моему торсу, выжигая все предохранители к херам. Это было нечестно. Всё, что творила девчонка в жажде завести нового щелкунчика, дабы подсунуть ему в челюсть ядро вместо ореха и тут же вышвырнуть слишком хлипкие деревяшки с растерзанными пружинами в окно - было нечестным. Начиная с причин её внезапного интереса и заканчивая методами. Хотя против последнего я ничего не имел. Проверка моего торса на электропроводность удалась - жар спаивал жадные дорожки её пальцев, ведущие к груди, зрачки полыхали огнём, а губы спеклись обугленным зноем, так что приходилось вести по ним языком неверным отражением её языка. Вольфрамовые нити сдержанности не выдерживали, и я уже наклонялся к ухмыляющимся губкам, нехотя смещая фокус с их розоватой влаги к лукавым глазам Моретты, - А теперь мне льстишь ты... И чего же ты хотела добиться, девочка? Потрепать моё либидо за холку, приручая его до ответного лая? Можешь ставить галочку - совершенно не вижу причин скрывать твоё отражение, прибитое страстью к сетчатке. При желании, потянувшись на дюйм ближе, сможешь разглядеть диафильмы, ничем не отличающиеся от сотни тысяч сцен в парижских распахнутых окнах. Те же сплетения, связки и такты, то же натужное дыхание, рыки и хрипы. Я имел бы тебя прямо на этом столе, затыкая феерией неумолкающий рот громкими всхлипами, ровно с тем же жаром, что и воображаемый ирландец или утонченная любовница-балерина. Разница только в оттенках, нотах, послевкусии. Так стоит ли разменивать твою гипсовую хрупкость в причудливом узоре хны на мещанскую блажь? И чёрт возьми, ещё секунда, и я готов был согласиться, но внезапно явившийся вояка отсудил у Джи целое состояние в нашем споре. Вот только чего не могли ожидать мы оба, так это затесавшейся на крохотной кухне пантеры, вот-вот готовой сожрать невинную жертву вместо другой, но уже виновной жертвы.
  Ей Богу, я любовался. Забыв о бокале в отведенных пальцах, о так и не потухшей после пальцев её коже, о чудном повторе поз с пятой по седьмую на пресловутом столе, я довольно расплывался в чеширской, наблюдая, как Джи по-детски ревностно мстит старому козлу за сдержанность. Я слушал это пыхтение опрокинутого на лопатки Уолша, его угуканье под нервные и неловкие движения поясками-ремнями, водопады его потов и робкие касания двадцатилетнего девственника. Моретта была великолепна. Она плела его фенечкой на своём тонком запястье и умело тушила окурком о мужское достоинство, она брала его за яйца и сжимала до характерного фальцета, чтобы удостовериться в своей магии, в силе Тора над молотами всех размеров и калибров. И была права. Я рассматривал её со спины, фривольно и бессовестно, выпятив бляжку ремня, причмокивая виски и даже склоняя голову - так любуются на морской закат, так цедят импровизацию саксофона, так обожают... Даже смятые реакции отца троих детей и жены-толстухи приносили удовольствие, а потому я решил помочь потеющему семьянину, подходя к нему, как и полагается, с левого плеча, и нашёптывая, - Привяжи её покрепче, - ровно так, чтобы ничего не скрывать от королевы сегодняшнего бала, которой я и подмигивал, комментируя свой уход милым, - Не буду нарушать интим...

Квартира опустела. Отдалённый запах пластмассы и горячих проводов ещё сквозил по коридорам, но парней было не найти - разве что в спальне, где за шкафом прятался штаб с мониторами и основной группой, готовой стреножить любого, кто посмеет перешагнуть порог дома. Бойцы вглядывались в рябь экранов и матерились негромко на счёт часов ожидания, которые не залепишь никотиновым пластырем, но больше они жалели своих напарников, оставшихся у входной двери подъезда страховки ради. Бронежилет моего размера пришлось стащить с диспетчера, клятвенно пообещав ему максимально отсрочить их знакомство с маньяком. Спор был недолгим, а потому уже через пару минут я обрывал милование взбалмошной девчонки с расклеенным до неприличия Уолшем, который, кстати, тут же отводил меня в сторону - ни черта хорошего...
- Меня тоже подтянуть хочешь, милый? - подозрительный колючий взгляд недовольно полоснет по роже вояки, мельком проверив мимику Джи, как вдруг...
Между вами есть что-то...или я могу... - ну точно! Совратила мне командира группы. Теперь цепной пёс будет весь вечер лизать ей щиколотки вместо обещанных холодного сердца и горячей головы, в комплекте призванных бить уродов.
- Можешь. - выдохнуть, глядя куда-то за плечо Уолша, тут же переводя недобрый взгляд в его потливые глазёнки, - Подобрать слюни, застегнуть ширинку и начать работать. Так, с одним разобрались, теперь прима...
Иди сюда, - подхватывая девчонку за талию, я бесцеремонно усаживаю её на столешницу, забираясь между коленей для важного разговора. Её хитрющие глазёнки вот-вот и меня вынудят отвоёвывать щиколотки у конкурента, но я обещаю нам обоим, что непременно займусь этим после поимки маньяка.
- Давай ты мне поможешь,- без спеси и павлиньей важности, просто, сермяжно, куда-то к подбородку её выдыхая своё беспокойство. И я не знаю, как уговорить её выдержать этот налёт, и я не знаю, как удержать её в безопасности своей заботы, а потому заглядываю в колодцы с угрюмым, - а причину придумаешь сама? Просто побудь за спиной, хорошо? Всего пару минут, пока Уолш не шиканёт тестостероном, сражаясь с твоим драконом.
Мне просто страшно терять тебя, девочка. Во имя пьес, омлетов и похотливой улыбки, во имя твоего личного сумасшествия. Я проведу по краям губ твоих с тихим, - Помоги мне... пока Уолш не грянет хриплым, - Объект в подъезде. По местам.

0

8

Так получилось, что их с Кёртисом слова тонкими острыми крючьями взаимно прошлись по живому, трепетному, оставляя неглубокие саднящие отметины. Господин коп, вестимо, знал толк в умелых подсечках и был знатным рыбаком, которому не составило труда подловить неосторожную рыбешку. Но откровенность наказуема и каждое чертово слово обернулось против него, оголив пунктиром царапин болевые точки. И только посмотрите какая хорошая игра при плохом минном поле! Как он держит лицо, иронично наблюдая за ее ухищрениями возле Уолша.
Мягкое тело, артистическая пластика, блудливая манерка кошки, обдолбанной валерьянкой, мягкие губы, длинные волосы, безмятежные лукавства полные глаза. Оставаясь столь же миролюбивой, Джи бегло оценивала экстерьер поправляющего ее жилет Уолша. Как это делает кинолог-ветеран, отошедший от дел, но влюблённый в профессию. Интересно, как долго мистер Уолш сможет выдерживать этот по-женски безобразный взгляд снизу вверх, раздевающий без всякого эротизма, вскрывающий тонким скальпелем, и счищающий плоть, отделяющий волокна мышц от вспотевшей шкуры, чтобы добраться до сердца – единственно верным способом? Тут охота по двум направлениям, где одна жертва мешкала, моргала и отводила глаза, а вторая засуетилась. Мелкие движения, торопливые слова позволяют снять напряжение. Но развлекающийся охотник не даст ему уйти. Это, мать вашу, называется драматическим талантом и актерским мастерством? Где так научилась, да еще чтоб не корчиться от ролей? От себя корчиться можно сколько угодно, а от роли... Ты или играешь ее, или нет. Но овации или шоу отменяется, когда Марк обозначает свое присутствие своими ладонями на ее талии и рывком вверх, встречаться мягким местом со столешницей, безаппеляционно втираться меж ее колен, кожа к коже чувственной внутренней стороны бедер за метрами ткани – юбка протестует и волнами задирается, но писательница знай только смотрит задрав голову на копа и щурится. Колени и бедра двигались легко, как у шарнирной куклы. Этим сухим теплым ладоням жадно оглаживать бы вверх, уверено забираясь под юбку, прогоняя ее наверх капризными складками с точеных колен, чтобы полюбоваться смущением разведенных бедер, которые заливаются краской уже сейчас едва-едва, если начать ласкать их с внутренней стороны, и это умопомрачительно сексуально.
- Помогу, - влажный край резцов обозначил улыбку. Взгляд скользнул по его лицу, внимательно изучала контур губ, стараясь удержать себя от поцелуя. А впрочем, какого черта? И поцеловала. Рывком. Потянувшись вверх натянутой звонкой струной. И спонтанность того стоила. Просящие о помощи губы итальянца были несказанно хороши. Хотелось целовать их снова и снова, чувствовать, как тело рядом дышит жизнью, как затяжной поцелуй тает, ответная ласка просыпается, ошеломленная. Впивалась ритмично в губы, блуждающим нервом по резцам, Джи ласкала атласную мякоть рта. Этот поцелуй прижигал губы и тлел влажным следом на напряженных, подрагивающих в блеклой нервной улыбке губах. Фоном раздались чужие голоса и это был финиш. Оставалось только облизнуться и подцепить Кёртиса хулиганским взглядом. Что поделаешь, стоило заглянуть в его глаза, и в Джии обнаруживалась такая распущенная сердечность, но упрекнуть ее было не в чем. От этого желание временами придушить писательницу нисколько не проходило. Но и не обострялось, сохраняя умеренное напряжение приятного аперитива - не хуже шампанского.
Не уловить тот момент, когда тишина ватой забилась в уши. Немая сцена. Все замирают по местам и только семафорят ей лицами. А она смотрит лишь на Марка. На него одного. А слышит лишь шаги за дверью, синкопа, пауза, звонок в дверь – морзянка из двух отрывистых.
- Да-да, уже иду! - В угольных глазах трудно было различить выражение, но складки у губ углубились, выдавая сдержанное веселье. Волнительно? О, черт возьми, да! Еще как! Наводнять рассудок страхами сейчас слаще.  В этот миг верится, что демоны, жрущие твою душу, смотрят в на тебя из отражения в глазах нападавшего.
- Кто? – Требовательно и насторожено, как и положено всем соседям. Она соскочила со стола, пересекла комнату и отворив дверь в ванную, демонстративно ей хлопнула, имитируя деятельность. Джи никуда не торопилась. Зачем-то привстав на носочки, она бесшумно промчалась на кухню под бубнёж хмурого мужского баритона из-за двери о том, как его кто-то топит и ему бы взглянуть на сантехнику, и что-то еще чудесно невразумительное, почти бессвязное. Джи кивнула – вроде тот же голос.
- Хорошо, - крикнула соседу. - Сейчас открою… - кивнула еще раз уже застывшим фигурам, заполонившим ее дом на зависть мадам Тюссо. – Два оборота направо, - прошептала тихо-тихо на свистящем выдохе. А потом она схватила кухонный нож, прислонилась плечом к кухонному дверному косяку и… созерцала.

0


Вы здесь » Irish Republic » Прошлое и будущее » who the hell are you to save me?