Irish Republic

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Irish Republic » Прошлое и будущее » Creepy crap for a sneak


Creepy crap for a sneak

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

http://images.vfl.ru/ii/1465680290/2d3d0160/12992858.png
Creepy crap for a sneak

http://joxi.ru/E2pyzNXF9YERoA.png

http://images.vfl.ru/ii/1465680290/7d64ae6d/12992859.png

УЧАСТНИКИ
Evelyn O’Sullivan, David Addams, Barbie Addams
ДАТА И МЕСТО
Дом Аддамсов
САММАРИ
Любопытство кошку сгубило, ворчат присказки. Лгут, наверное? Говорят, есть кое-что еще, что сгубило не один десяток кошек, любопытных девчонок и старых правил. Говорят, они слетаются на ложь, как мотыльки к вечернему фонарю на заднем дворе. Впрочем, лживый трепет мотыльков - не самое любопытное, на что фонарь на заднем дворе проливает свет.
недобро_непожаловать.

http://images.vfl.ru/ii/1465680290/2d3d0160/12992858.png

0

2

Регулируйте громкость. Кнопка плюс, кнопка минус: тише не будет, громчегромчегромче. Ультразвук домашнего пользования: частота летучих дельфинов, мышей, Моники Геллер из стародремучего сериала и одной маленькой Барби. Не такой уж маленькой, судя по задеваемому макушкой верхнему косяку двери в кладовку. Не такой уж большой - судя по…
- Пааааааааапаааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа!

Она истово верещала минут восемь. Интуитивно избегающая пиздецов нянюшка уехала на семейном форде “за молоком” еще с утра; судя по времени отсутствия - ближайший супермаркет находился где-то на границе Шотландии. Кто явится быстрее, работающий отец из-за двери с табличкой “не ебспокоить” или вызванная соседями гарда, оставалось загадкой. Нерешенной: быстрее явился сорванный голос.
Охрипнув до состояния ахуения, Барби сползла по стеночке и провела осторожно пальцем по полу. Пыль лежала тонким нетронутым недельным сроком. Когда она в последний раз видела Чарли? Дней десять назад… Или тринадцать? Или? Она не помнила. А на кой?

...они попадаются постоянно, хоть бы что. На остановке, по дороге из школы, на заднем дворе, у ворот, в канаве, под колесами грузовика у обочины, на крыльце мясного магазина, под мусорным баком. Они пищат, хнычут и трутся облезшими спинами о белые гольфы, черную сетку или загорелые лодыжки. Иногда они просто бегут по улице, с холеными укладками, из грумминг-салона, в атласных неоновых костюмчиках или розовыми ошейниками в стразах и камнях сваровски. Они просто, честное слово, сами просятся в руки - пушистые и короткошерстные, лысые и большеглазые, рычащие, мурчащие, кусающиеся и отбивающиеся всеми силами - но совершенно очевидно несчастные, напуганные и растерянные, нуждающиеся в заботе, любви и ласке (она никогда не читала объявлений о пропаже и мольбы вернуть любимого пусеньку за вознаграждение, десятикратно превышающее стоимость породистого помёта у заводчика). Они были ее теплыми и маленькими игрушками. Их можно было кормить круассанами, топить в пенной ванне с эфирным маслом, кутать в махровый халат и тащить в постель, душить во сне и таскать за собой по дому в плетеной сумке. На третий день они уже почти не голосили на весь дом и не раздирали когтями в кровь лицо, руки и шею. К четвертому привыкали к марципановому суфле и серенадам на укулеле. Спустя неделю с лишним они начинали исчезать. Куда - Барби не спрашивала. К шестому-седьмому дню старая игрушка благополучно забывалась, как черствые хлебцы на полке и древние задачки по математике. Новые находились всегда быстрее. Она тащила их в дом пачками, прятала под курткой и в портфеле, зажимая пасть платком или шапкой.
Она их обожала, честно-пречестно! Они были ее любимыми пусечками. То, что внешний вид и видовое разнообразие пусечек менялось ежемесячно, благополучно ускользало от рассеянного внимания Барби с завидным упорством. Живыми они были все на одно лицо.

- Ч-ч-ч-чаарлииииииииииииии..пппаачччимуууууууууууууууу, - с легкими подвываниями, переходящими в икоту, Барби попыталась наглядно пояснить происходящее, но речевой аппарат категорическ не справлялся с управлением. Вместо тысячи слов окоченевшая мумия несчастного Чарли уткнулась в ту точку пространства, где секундой ранее находилось недоуменное лицо старшего Аддамса. Клочья сваленной шерсти на ощупь были еще более мерзкими, чем столетний раритетный межвежонок Тэдди, подаренный на пятнадцатилетие км-то из гостей и проживший краткий путь от оберточной упаковки до ближайшей свалки.
- Это она во всем виновата! Онаонаонаонаона! Она его сразу невлюбииииииииииилааааааааааа… Убью! Убью стерву как только увижу! АааааааааааАААААааааааааааааааааа, - отчаянно выламывая из отцовского захвата тоненькую ручку-макаронинку с зажатыми в кулаке маникюрными ножницами, Барби уже с упоением представляла, как сочно вонзит их в чье-то ближайшее горло.

...Запивая шоколадный мусс третьей порцией лимонада, она почти успокоилась. Честно-честно. Барби сидела верхом на кухонной стойке, барабаня пятками по нижним ящикам; одна рука была перетянута эластичным бинтом в предплечье (гематома формой с небольшой Африканский континент синела маяком случайности); вторая покоилась на вздыбленном загривке покойного Чарльза XIII.
- Паа-а, мы скоро задохнемся, -  не греша против истины, труп издохшего пекинеса расточал по кухне аромат ярче сока монифиных мухоловок. - Что теперь с этим делать?

Отредактировано Barbie Addams (2018-08-15 22:30:51)

+3

3

дети рождаются, чтобы разочаровывать своих родителей. щербинка на языке – золотая медаль паралимпиады, выдается за храбрость, за эти ее бесконечные holy shit (затрещина по губам – за дело) и его there you go. на другой стороне – чувство незавершенности; несовершенство просачивается талой водой, плещется через край: это ее лохматые волосы, кукольные глаза и паучьи запястья; совсем не похожа на агнесс. с той было проще. как время, сплетенное в жесткий канат – удавкой на шее, как поцелуй в эпицентре песчаной бури – не вспоминать не помнить не учить другие слова, приходить мертвым, когда прозвенит колокол. и дэвид до самого конца не скажет барби: «берегись перейти порог. между детством и револьвером спешить незачем». это другая история, вывернутое наизнанку исподнее, влажная простыня липнет к горящей коже серым асфальтом: пока монифа разливает лимонную содовую в сладкий инжир, бояться нечего.

когда он выпустит вторую обойму в кусты – бояться необходимо.

дэвид ходит тихо, под ногами не скрипят половицы. каждый дом – лекарство от одиночества, лакает из миски топленое молоко с опиумом. каждую субботу монифа приносит жертву: золотая сережка с александритом, шелковая косынка (грязные разводы на голубом платье, кровоподтеки; тварь не была бы довольна, если бы могла говорить). и дэвид всегда теперь практически счастлив, устаканенная реальность плещется терпким виски на дне, пока не засохнет янтарной коркой на рыжих висках. он улыбается, принимая выпечку от соседей, говорит им «спасибо», «не стоило» и молчит «да чтоб вы все сдохли». чужое внимание сверлит спину, и дэвид думает, насколько проще было бы спустить их с лестницы. но солнце встает на западе, сбегает босыми ступнями по деревянным ступенькам, рассаживая плечо на излете; яблочный штрудель пахнет просто-таки одуряюще: барби все это нравится, а значит ему (с)покойно. изо дня в день, с июня по август, с перерывом на воскресенье; у барона субботы свои привычки, у дэвида свои слабости – шоколадный окрик безумия, да изогнутый нож за пазухой – не про его совесть.

притворяться нормальным – та еще, блядь, забота.

на волне ультразвука в глубине расширенного зрачка плещется пустота (кто запретит красить дельфинов в синий, если небо горит в огне, и смерть стоит за спиной в облике меховой псины?) и дэвид секунды бережно складывает в карман, завязывает в узелок, ждет за дверью; какой будет прок, если проблема решится быстро?

никакого, с какой стороны не взгляни.

- ну, и что здесь творится? – удивление прилипает к его лицу бумажной салфеткой, трещит по краям, вот-вот лопнет – такое лучше не видеть. и не ненависть ведь, равнодушие, как препарировать лягушку без анестетика, зашивать бедро по живому – смотреть в глаза мертвецу. для барби новость, для него – привычка.

- сколько раз я тебе говорил: падаль в дом не тащить. хватит с нас твоей матушки.

и самое главное теперь – улыбаться: выслушивая истерику, вырывая маникюрные ножницы, выкручивая запястье, и, когда рыдания перерастут в икоту, отвешивая пощечину по лицу – заслужила.
улыбаться, наливая содовую в стакан, выставляя на кухонный стол разные сладости, лечить раны: улыбаться, вручая черенок садовой лопаты – после.
улыбаться…
                  – срывать салфетку, выбрасывать в мусорное ведро – к прогнившей брокколи и
                  фасоли
                  – и насыпать миску собачьим кормом, до краев, без соли и перца, в наказание.

- сейчас, барби, мы пойдем в сад, ты выкопаешь могилу для своего питомца, которого сгубила не монифа, а яблочное суфле, ореховая паста и желатин. и с этого дня, ровно до следующего воскресенья, ты будешь питаться только собачьей едой. может быть тогда ты подумаешь, прежде чем отнять жизнь у очередной невинной скотины. или придумаешь объяснение, достойное своего имени.

Отредактировано David Addams (2018-08-20 02:18:11)

+2

4

Утро звенит - слышите?
Крутящимся ребром монетки на столе, хоп!
Пара монеток пропадает под стаканчиком у ловкача-обманщика, и восстаёт ленивым солнечным лучом, скользнувшим по крышам, выгибая приветливо спинку, будто ласковая кошечка.

Игра рассветов и закатов - тот ещё гипноз. Вообразите? Ваши глаза закрываются... ваши глаза открываются...
А что делать, если любовь и ненависть слепы?
Не чувствовать!

Лучший способ избавиться от наваждения - прогулка. Не доказано докторами наук, но подтверждается жизнью мисс О'Салливан-младшей.
Выцветающим красным рассыпались волосы по пейзажу сонных улиц. Эвелин вбирала в себя свет, его же и возвращала, улыбалась, едва ли не плясала от радости, вплетая во встречный ветер шлейф собственных духов, заплетая пальцами воздуху косички. Окружающий мир отвечал пылкой радостью, объявляя о появлении её с торжественной важностью вскриками птиц, трепещущим шёпотом крон, пропитанным жизнью валом шумного утра.
Созидай - не прикасайся.
Не чувствуй.

Подходи к делу с невыразимой ясностью ума.
Подходи ближе, сверившись с номером дома.

Иви смотрит с озорством на непроницаемый забор. Забирает прядь волос за ухо, ухмыляется и отправляется плавным шагом чуть в сторону.
Природа - на её стороне.

Ну что же ты плачешь, горемычная? Ты тоже устала от своевольных британцев на земле ирландской? Так тяни к госпоже ветви свои, позволь дочери твоей скрыться за листвой твоей густой, дабы позвать истину?

От резкого девичьего крика Эвелин вздрогнула и натянула на голову капюшон неприметной толстовки. Она только забралась на дерево и, казалось бы, незаметно устроилась в кроне, укутанная едва редеющей зеленью листвы. Иви уж подумала грешным делом, что забралась не туда, так как верила, что негативный субъект (негативит реальность без проявки в фотосалоне) исключительно одинок. Одиночество бережёт тишину и тайны, одиночество бережёт ум и сердце нетронутыми, одиночество бережёт манеры. Одиночество - оружие против одиноких дам под элегантный сорокет, которые невольно падки на манеры, нетронутые сердце и ум, тишину и тайны. Эвелин даже с натяжкой не собиралась принимать весь этот чарующий бред всерьёз; есть вещи, в которых она не нуждалась.
Но тут, вы поглядите, молодая девица за стеклом издаёт невнятный звук, который не обратил всё хрупкое в радиусе километра в осколки чуть ли не чудом. И Иви на секунду допускает, что ошиблась адресом, именем, жизнью, убеждениями. Её глаза лгут, чутьё подводит, а предубеждения высмеивают сами себя. Но мелькнувшее эго, ведущее за собой мистера психиатра, разметало все сомнения, оставив место лишь удивлению. И убеждению - он должен был быть один.

Живи один - и в одиночестве умрёшь. Эвелин была уверенна, что он умирал, не существует жизни там, где за хрустальным блеском глаз отражается пустота, но нет, поглядите-ка, с тьмой, засвеченной рыжим, бушует жизнь, изрыгая из своих голосовых связок оглушающую магму, наматывая нервы в тугую струну раздражения. Первый порыв - выглянуть из своей кроны и равнозначно взвизгнуть: "А можно там потише, алё?!", но... но Эвелин себе - друг, товарищ и брат (в единственном женском числе), а эти двое напоминали безумных, но вполне благоразумных, прекрасно знающих что-то про статью о незаконном проникновении на территорию частной собственности.
Иви смотрела на них безотрывно, пока сами Жизнь и Смерть выходили на свет божий во имя... чего?
Они не были похожи, они - по разные стороны острия.
И если с Аддамсом было всё понятно, то кто же эта юная певчая-истеричная?
Рождённая в ночь полнолуния тень, воплотившая в себе всю жизнь ныне мёртвого, или же...

... или же речь идёт о банальном совращении несовершеннолетних?

Отредактировано Evelyn O’Sullivan (2018-08-22 21:08:00)

+2

5

Время - свинцовые бусины. Разрежь пополам и нанижи на нитку. В иной, полимерной реальности, только так, искаженной последовательностью - не насквозь, не обратно. На зубах скрипит пыль, нет, пепел, нет, прах - Барби облизывает их медленно, еще пухлее, чем у матери, искусанные изнутри, с темнеющими корочками корост, сжеванный подточенными резцами мягкий зефир по самые десна - Барби улыбается щербатой щелью невинности, собирает ее, под языком, правду, как слюну и осколки раскушенной лампы, кроваво-истовое:
- я его ненавижу.
не-на-ви-жу, не-ви-жу, не-по-ни-ма-ю зачем, почему и как, отчего и кто - нет, только не "кто", она никогда бы не спросила, боясь получить ответ, не желая видеть-слышать-знать кто выбрал, кто решил. кто нарек: она не Барбара, она не Барби, она не B, витиеватой подписью через строку с ажурными завитушками поверх листа; пошлое, как стразы на бархате, грубое, тяжеловесное - оно чужое, чужое, чуждое, чужое-и-не-её; она ненавидит его, ненавидит дос-не-дос-тойное, И_М_Я.
- ты бы знал, если бы захотел. ты бы признал, что нарочно.
    никаких.
                       объяснений.
                                                слова.
                                                              тяжелыми.
                                                     бусинами.
                                          в пол.
                   Барби опустится на четвереньки, изогнет поясницу ленивой кошкой - ты думаешь, мне будет стыдно? - раскусит с хрустом цветную подушечку: труха и пепел, ржаной привкус на языке.
- напиши заметку, до_воскресенья: забрать дочь из отделения интенсивной терапии - когда-нибудь к завтраку. на рисовую муку в этой дряни у меня аллергия.

она боится дерзить. боится до сладкого замирания в гортани и дрожи острогранными мурашками под коленями; так щекочется шелковый чулок, сползая по тощему бедру без подтяжки, щекочет и собирается складками под коленной чашечкой; так спирает дыхание перед прыжком с вышки, в крохотный голубой квадрат - там, внизу, только хлор и вода и кафель, виском об бортик и финита; так раз за разом, за каждым чертовым ангельским разом Барби решает прыгать.

Время - слюна и жвачка. Смешать и растянуть - от зубов до кончика языка, выдувая пузырь, от пальца до парты, длинной мягкой нитью; закрутить в узел, изогнуть спиралью - на подушечках останется сладкий мятный запах, а больше ничего: было и в ничто. Так-так-так-тик-ток по секунде, кадр в замедленной съемке: черенок - светлое дерево, кружевной носок - в лаковом мыске туфли, а поверх - рыжее, серое и желтое, темная медь и сухое рассыпчатое порщ-порщ-порщ от разбиваемых один о другой комков. Отчего от земли все черное, отчего все должно быть черным: пальцы, и десны, и складочки в уголках глаз, когда она рыжая, как солнце, и серая, как сумерки, и желтая, как песчаный обрыв у пустынного пляжа, такого далекого, что кажется - в прошлой жизни?
низкие ветви склоняются - сочная свежая зелень декоративной ивы, цвета листьев салата и сиропа с лаймом - Барби раздвигает их, ломает под корень тонкие побеги и выстилает землистое дно. бинт разматывается, заправляется обратно, разматывается, заправляется, становится страшным и бурым - мышца болит, но Барби упряма, а страж ее суров: не отвертеться.

хватило ее ненадолго - на такой глубине хоронят сокровища трехлетки, но пальцы ноют, руки дрожат с непривычки, и на правой ладони пузырем водянистым спешно набрякла мозоль.
он следит, как арбитр, непоколебимостью метронома за спиною - Барби зарывается коленками в мягкий участковый грунт, прикапывает ладошками свежий куличик - холмик размером с софт-бокс. Изнутри и извне: твоя вечная сцена.
- давай притворимся, что ты священник?
что там говорят - мир праху, земля пухом, он был блохастой скотиной, но мы все равно его любим?
- чарли, лежи там. и не вставай, пожалуйста.
она не может придумать ничего больше, но свежий песочный куличик - ива и медь - кажется славным; ей велят в дом, велят строго, но Барби не слышит; облачная вата плывет и отражается в топких зрачках.
- небо хочет быть мной, - лечь и раскинуть руки, затем скрестить на груди - в жесте психологической защиты, в жесте последнего упокоения - Барби лежит на земле, а небо объятием кружит нещадно над нею.
- ты мог бы сказать, что тебе жаль. соврать хотя бы раз, чтобы я не просила. чтобы не верила, что над моей могилой ты стоять будешь с такой же каменной маской. как будто все это взаправду.
                                                                       
                                                                                                        она болтает, зная: никто не услышит.
                            когда слова - не свинец по капле, но перья,
                                                                                       перья невесомых обид поштучно из мертвой синицы надежд
                                                                                                                   
                                                                                                              не слушают
                                                                                                                                            не слышат
                                                                                                                                                                      так надо.
небо темнеет и склоняется над горлом тенью.

Отредактировано Barbie Addams (2018-08-23 23:17:56)

+2

6

и он улыбается, оскал падает шуршащими листьям, которым не в прок; порок прорастает поверх ключицы, там, где задело шальной шрапнелью и скальпелем полевого хирурга. и руки тянутся к оголенной спине, не то погладить, не то расписаться в слепом отвращении; плоть от плоти, и все без толку.

слишком хрупкая,
             слишком очеловеченная,
                                      слишком другая.

он знает себя наперед: в хрустящей рапиде сомкнуть ладони на тонкой шее, сдавить стальным обручем, чтобы хрипело в гортани и булькало, до вытаращенных глазных яблок, до пены на подбородке, до запинающегося языка, еще и еще, пока дыхание не обратиться в пыль. тогда он станет свободным, желтый перестанет терзать в кошмаре, как ее волосы в жаркий полдень, разметанные по белым подушкам: барби заплетает их в косы, монифа – состегает каждый второй четверг, с истерикой.

но дэвид вгрызается зубами в спелое яблоко и думает мельком: шлюха, а желтое солнце слепит в глаза – плывет в зените, поверх очков от диора.

- во имя отца и сына и святого духа, аминь.

усмешка надевает маску сочувствия – к богу. размашистый крест – картонная бутафория – ложится тенью на земляной холм, когда дэвид понимается с табуретки отдать дань и почести чему-то несуществующему.

он исполняет ее любые капризы, традиционно, плюсуя в кожаный ежедневник уже семизначный счет; придет время, и она расплатится.

неотмоленное слезами девичье тело на инвалидной каталке, ржавое лезвие, полет с десятого этажа, наполненная до краев чугунная ванна: дэвид подарит своей принцессе самый прекрасный подарок на совершеннолетие – умение убивать без каких-либо сожалений.

он обязательно ей расскажет: за каждым невинным личиком скрывается течная блядь, подобная его женушке – задрать подол не составит усилий, ежели хер хорош – подобная миссис скарлетт, мисс дороти или мисс эллисон. и барби его поймет, поскольку тоже станет бессмертной, как и он сам, живое воплощение бога, что вынужден заниматься сущей херней – прямо сейчас.

- смерти не существует, барб. вернее, она есть не для всех, ты и я – исключение из общего правила. мы – не люди.

первый постулат его собственной библии, первое откровение; дэвид присаживается на корточки, белые брюки собираются смешливыми складками у колен, смотрит в глаза – это все, что досталось ей от него.

- если тебе больно, то отомсти. я разрешаю. если так тебе станет легче.

станет ли?

синева взгляда – праща за пазухой, не угадаешь момент, когда камнем прилетит в лоб; так яблоко червивеет на глазах, когда дэвид отбрасывает его в сторону живой изгороди и ложится на землю, рядом, чтобы скупым поцелуем в висок – контрольным выстрелом – отпечатать благословение.

- ты же знаешь, что я тебя люблю.

+2

7

Испанские страсти срезаны солнцем по косой.

Есть она - выточенная ножичком худая фигурка, идеально узкая, совершенная, пропорциональная, угловатая - точёность подростка. Ленивый утренний свет находит отражение в искрах волос, и вся она - молодость и непогрешимость.
Ровно до той поры, пока не раскроет свой рот. Эвелин мысленно уже планировала визит к врачу - слух потерян сейчас, покой и молодость... когда?
          Нет, с молодостью она погорячилась.

День обещает абрикосовую жару и сливовую ночь..

Есть он - Иви нахмурилась. Есть нечто мёртвое в нём, увенчанное на кончик самого острого ножа, согнутое на излом, острой линией пряталось за солнечными очками. Где его шрамы? Почему разломы сквозят рекламой и пресыщенным глянцем?
          Да кто ты такой, чтобы анализировать тебя?

Эвелин ёршится, будто воробушек, она знает ответ, она почти не боится озвучить его.
          Про себя.
          Не слышно.

Не грохнуться бы.

Не сойти бы с ума от происходящего!

Зелень вылизанного газона не окропится алым, чай, не изумруд, чай, не хозяева медной горы. Да кто вы вообще такие?
Напыщенность британских пэров, взбитая с тремя столовыми ложками психозных сливок, с добавлением отборной наркоманской муки, корицы и собачьего печенья. Запекаем под ирландским солнышком и, уаля, имеем сей концепт, без похоронного марша и прочих приблуд, только труп, только яма, только чёрт знает какая любовь, которая выглядит, как сметана с сахаром
                    (девочка, эту засохшую сперму ты глотаешь или смываешь с себя под душем?)

Как ядовито, как отвратительно, солнце жжёт кожу отравленной ртутью, без запаха, без дыма, только праведный гнев, и ничего более.
Каким же нужно быть мудаком, какой же сволочью, чтобы поступать с хрупким белокурым изломом вот так?

Это не любовь, это хуйня какая-то.
Неправильная, сожранная хот-догом на обед, и только не говорите, что псину вы хороните только потому, что не хотите собачатину на ужин. Небожители не брезгуют, небожители тупо не жрут.
И не рассказывайте, пожалуйста, не рассказывайте о том, что правильно, а что нет. Когда на изгибе ключицы покоится лиловая тайна, когда правда прячется за блеском солнечных очков, когда тишина сменяется криком - не говорите, что правильно, а что - нет. Тут темно, тут порхают летучие мыши, тут холодно, до изморози на пальцах, тут нет солнца.

Впитывай доброе ирландское солнце.
Говори ей, что любишь.
Пусть даже она ответит, что любит тебя.
Это не изменит того
                    какая же
                              ты
                                  мразь

Как какая? Гнилая, конечно же.
Мёртвое к мёртвому.
Схоронись, блять, под землю. Аминь.
Пусть покоится с миром собачка, ставшая свидетельницей греха.

Эвелин не праведница, но полна праведного гнева. Полна права обличить, пролить свет, и она им воспользуется, как чем-то естественным. Ей нечего стесняться, некого бояться, можно наоборот можно хоть как, можно путаться в показаниях, Скарлетт не будет сопротивляться, как бы этот хмырь её не науськивал своими манерами. Иви отравляет мать вот уж уже двадцать один год, от такого парочкой встреч в неделю не избавишься.
          Это дерьмо будешь вечно жрать с лопаты.
Потому что мать. Потому что дочь.
Потому что ненависть вместо любви вяжет крепче, чем семейные узы.

Стоит им только скрыться (стоило - время прошедшее, как эти двое проходят обратно в дом по щербатой от гравия тонкой дорожке), стоит им только спрятаться за крепостью собственного дома (он не ваш, он на земле мисс О'Салливан), стоит им только не закрыть заднюю дверь (лето душное, лето не северное, лето живое, а вам надо смерть прогнать, да вот ветер он вольный, вас посетит только в кандалах лютого мороза), как Эвелин аккуратно, едва слышно (или может плохо слышит) сползает с наблюдательного пункта. И движется, быстро, стремительно, высвобождая свои алые волосы, ставя точку, как цвет вместо явления, вместо кровопролития.
          Всё же пройдёт мирно, не правда ли? 
          Никто никого не тронет, не правда ли? 
          Никто никому не нужен, не правда ли?
Только ненависть во имя справедливости, и никакого уважения. Ну, может быть, чашечка чая, желательно, без стрихнина.

Желательно проснуться, проглатывая ком в горле и девичьи грёзы.
Проснуться и сказать себе.
Её не существует. Его не существует.
Они не реальны.

Это не реальность, это сон в ночь с четверга на пятницу
                                                                                      - станет явью.

Раскалённая фурия на сковороде из собственного праведного, будто уж, но ещё живой, настоящий, шипящий, готовый плеваться ядом.
Но никто не пострадает, не правда ли?

- Да как вы..? Да кто вы такой вообще? Как смеете?
В порывистом движении прижать белокурую беднягу к себе, смотреть на злодея с обвинением и ненавистью.
И не давать возможности оправдаться.

Виновный - Дэвид Аддамс - должен быть наказан.
Пострадавшая - как её зовут?

Эвелин смотри на неё, терпеливо, с теплотой:
- Он тебя обижал? Он тебя трогал? Он делал тебе больно?

+1

8

property_violation
это придает шарма. правда же, придает. как непрошеный рыжий блик на старом полароиде. как красная учительская запятая, втиснутая жестким почерком между аккуратных рукописных черно-белых строк. как капля алого на белом кружеве, нервный штрих, кровавая молния на лбу маленького очкарика в рубашке чужого плеча; дрожь, пробегающая по мышце, когда начинаешь верить, что падаешь - во сне, в сон, слишком глубоко, муторно и сладко: нужен взрыв, нужен спазм - разувериться, проснуться.

от нее пахнет поддельным диором, древесной смолой и яблочным сидром; соком, подкисающе-пряным, едва уловимо, несладким шампунем, девичьим потом, уличным смогом, вчерашней жвачкой, прогретой корой, электризованным возмущением с железной окисью медных усилий - все вместе и ничего по отдельности, смазанное ощущение _чужого_ присутствия, неродная рука на узком плече - покровительственно и нелепо.
это неправда, что мотыльки летят к огню; но бабочки-капустницы сами накалываются на шило. сами заползают в морилку, шарят любопытными усиками, складывают крылья книжечкой - вот так - можно захлопнуть книжку, и мохнатый цветочек останется в гербарии; можно просадить иглу до самого ушка - из мохнатого тельца каплей просочится только бесцветная гемолимфа, не кровь.
что ты будешь делать, что ты бу, что…
недоумение со злостью один к одному: смешать и взболтать, непрошеным касанием к прозрачной коже - клеймо чужого присутствия, забота без права собственности.

барби сводит пять-во-едино: указательный к среднему к безымянному к мизинцу минус один; пощечина прилетает быстро и хлестко, прежде мысли, прежде решения.
наследуемые паттерны, поведенческие реакции; жи-ви. реагируй - сладкое вынесут позже. аргументы на десерт, но, боже мой, это не главное.
она открывает рот и закрывает, открывает и…. барби чувствует себя рыбкой, не золотой, самой обычной гупией - хлоп-хлоп, жуй задумчиво губы, слова не складываются, не собираются, сказать нечего, кроме зеркального, звонко-отражающего:
“да кто ты”
“да как ты смеешь”
“да…”
“..да?”
она прячет горячую ладошку за спину, как орудие преступления - такие пушки не выбрасывают в реку, нет-нет, их хранят бережно за пазухой, прячут под юбкой за резинками подвязок. не стыдно, не робко - немного весело и очень страшно, злым весельем неизбежности, когда по краю решения ведешь аккуратно носком туфли, но не решиться, не перешагнуть - решение не твое, не тебе шагнуть велено за эту грань. по ту сторону ущелья не будет правды и совести, карты не сыграны и завтра не наступит, по ту сторону пропасти холодное и горячее меняются местами, причина и следствие - ролью, но чтобы попасть туда - надо разбиться, надо разбиться на осколки о самое дно, надо (почти) каждому; это секрет её - барби умеет летать.
а ты?
это ее дом, но не ее война. она замирает внутри, застывает фарфоровой балеринкой на одной ножке, на краешке пуанта - вполоборота, на середине мелодии; любопытство кошку сгубило, и песика сгубило, и вот эту красную запятую посреди светлого коридора сгубит непременно - но барби все равно причащается этому пороку, размазывает по нёбу, как каплю греха, лю-бо-пыт-но - что ты сделаешь с нею теперь?
в васильковом небе с осколками зрачков - немое предвосхищение и абсолютная вера; да отринется милосердие, да будет шоу.
щелчком металлического язычка у черного хода барби запирает дверь на замок.

Отредактировано Barbie Addams (2018-10-26 10:36:20)

+2


Вы здесь » Irish Republic » Прошлое и будущее » Creepy crap for a sneak